Волхв

Последний вечер прошел на удивление спокойно; словно я уже уехал, и разговариваем не мы, а наши тени

Вот она, истина. Не в серпе и молоте. Не в звёздах и полосах. Не в распятии. Не в солнце. Не в золоте. Не в инь и ян. В улыбке.

Раз правду, так уж всю.

И вдруг почудилось, что оба мы с ней актеры и режиссеру оба не доверяем.

Было холодно, разводить огонь запрещалость. Моё я дало о себе знать: я начинал бояться. Нотвердил себе, что должен упередить миг, когда по-настоящему струшу. Чтобы вырвать страх с корнем. Так возвращается война. Свободу воли затмевает гордыней.

Они стояли рядом, господин и рабыня, вздыбленная смерть и хрупкая дева. Оправившись от первого потрясения, я ощутил в этой сцене преувеличение, гротескный перебор в духе плохого комикса. Фигуры, несомненно, воплощали некий зловещий архетип, но ранили они не только подсознание, но и чувство меры.

И я стал рассказывать об отце, все без утайки, ибо в ней самой не было утайки; ибо знал, что ее зеркало не солжет; что она всем сердцем со мною, всем сердцем, всей любовью. Это и было ее главным достоинством: вся – рядом, живая.

Вы считаете, самоубийца может служить кому-то образцом? Не может. Отчаянье – недуг.

Я не коллаборационист, а врач, убеждал я, мой злейший враг – людское страдание.

В такие ночи кажется, что мир вот-вот начнется заново.