Цитаты из книги Калейдоскоп

Мышление человека, его рассудок отражают законы логического развития окружающего мира, всего космоса. В этом смысле человек – микрокосм. Мышление следует законам мироздания, которые едины повсюду. Мысль, где бы она ни появлялась, неизбежно будет иметь в своей основе математическую

— Может быть, критические точки проходит каждая цивилизация везде, где формируется человечество на планетах иных солнц, — медленно сказал Тэй Эрон, бросая беглый взгляд на верхние циферблаты ходовых приборов. — Мы знаем уже две необитаемые планеты с водой, атмосферой, с остатками кислорода, где ветры вздымают лишь мертвые пески и волны таких же мертвых морей. Наши корабли сфотографировали...

Я пишу эти слова, но что-то во мне кричит: всё не так просто! Я личность. Я был ею даже до операции. И я вправе кого-то полюбить.

Я был зол на неё, и на себя, и на весь мир, Но к тому времени, когда я пришёл домой, до меня дошло, что она права. Уж не знаю, питает ли она ко мне какие-то чувства или просто старается быть доброй. Но что во мне такого привлекательного? Проблема в том, что я никогда не испытывал ничего подобного. Поди и пойми, как правильно вести себя с другим человеком. А тем более с женщиной.
Книжки не дают толкового совета.
Но в следующий раз я её поцелую.

Не бездарная посредственность на горе республике сидела у микроскопа. Нет, сидел профессор Персиков!

– У-у-у, по-по-понял, – ответил Панкрат, ничего не поняв.

Альфред Аркадьевич Бронский

Сотрудник московских журналов «Красный огонёк», «Красный перец», «Красный журнал», «Красный прожектор» и газеты «Красная вечерняя газета»

Скорбная попадья, приложившаяся к кресту, густо смочила канареечный рваный рубль слезами и вручила его отцу Сергию, на что тот, вздыхая, заметил что-то насчёт того, что вот, мол, господь прогневался на нас. Вид при этом у отца Сергия был такой, что он прекрасно знает, почему именно прогневался господь, но только не скажет.

Жизнь профессора Персикова приняла окраску странную, беспокойную и волнующую.

Персиков пересадил очки с переносицы на лоб, затем обратно и разглядел визитёра. Тот весь светился лаком и драгоценными камнями и в правом глазу у него сидел монокль. «Какая гнусная рожа», почему-то подумал Персиков.

– Вон!!! – вдруг гаркнул Персиков так страшно, что пианино в гостиной издало звук на тонких клавишах.

– Сдать их в домовой кабинет. Под расписку. Чтоб не было духу этих калош! В комитет! Пусть примут шпионские калоши!..

– Дайте мне эту, как её, Лубянку. Мерси… Кому тут из вас надо сказать… у меня тут какие-то подозрительные субъекты в калошах ходят, да…

– Я не читаю газет, – ответил Персиков и насупился.
– Но почему же, профессор? – нежно спросил Альфред.
– Потому что они чепуху какую-то пишут, – не задумываясь, ответил Персиков.

Дойдя на севере до Архангельска и Сюмкина Выселка, мор остановился сам собой по той причине, что идти ему было дальше некуда, – в Белом море, как известно, куры не водятся.

Чрезвычайная комиссия по борьбе с куриной чумой переименовалась в чрезвычайную комиссию по поднятию и возрождению куроводства в республике, пополнилась новой чрезвычайной тройкой, в составе шестнадцати товарищей.

– Заграничной упаковочки, – любовно говорил Александр Семёнович, роясь в опилках, – это вам не то, что у нас.

– Д… д… д…– заговорил Персиков злобно.