Затем мы имеем дело с запаздыванием в обработке данных, фактом, что все окружающее, — Томас обвел взглядом окрестности, — уже произошло, прежде чем мы успели это пережить. Если бы вы вывернули наперерез встречному потоку транспорта, мы не погибли бы мгновенно, мы погибли бы на несколько миллисекунд раньше.

С ним были его дети. Они были его тотемом, в них крылось неизъяснимое очарование. Частица его, и в то же время не он — нечто самостоятельное, что как раз и придавало им такое значение. Нечто, ради чего стоило умереть в этой жизни, в мире, где жертвенность сменилась деловой болтовней.

Терроризм это фарс, и если бы правительство было действительно заинтересовано в том, чтобы помочь своим гражданам, вместо того чтобы манипулировать ими, то оно бы рвало и метало, оно напомнило бы людям, что статистически владение пистолетом представляет большую опасность, чем терроризм.

Он почувствовал, что его отцовский инстинкт сердито восстает против происходящего, что в нем свербит безотлагательная потребность защитить, отвлечь, приободрить. От отца требовалось быть каменной стеной, бастионом, ограждающим от вторжений извне, а он… он кормил своих детей какими-то побасенками и неуклюжими извинениями.

Когда он объяснял это, люди почти поголовно впадали в шок. Но чего еще они ожидали? Они жили в социальной системе, основанной на достижении преимущества в конкурентной борьбе. Сама система такого общества, которое они восхваляли, на которое разве что не молились, была направлена на то, чтобы заставить их делать то, чего хотят другие, — на грани прямого насилия.

Даже дураку ясно, что во всем этом нет никакого плана, никакого тайного автора. Все кричало о безразличии. Все! А те, кто думал наоборот, кто крепко втемяшил себе в голову преклонение перед такими понятиями, как простота, уверенность и низкопоклонство, только делали все еще хуже. Голосуя за демагогию «крепкой руки». Убивая во имя «х», «у» или «z».

Иметь маленький член это одно. А вот не придавать этому никакого значения — нечто совсем другое. Раструбите повсюду о ваших слабостях, и люди решат, что вы сильный.

Точно так же, как двое людей не могут быть в равной степени одаренными, никакая дружба не бывает идеально взаимной.

Человек оценивает угрозы так, словно все еще живет в каменном веке, в общине из ста или пятидесяти людей, а не в мире, населенном миллиардами. Терроризм это же театр, сам знаешь. Скользкая ванна куда более опасна. Господи, кампании против замкнутых на себе эротических иллюзий, разрушающих личность, спасли бы больше жизней!

Когда вопросы задает Бог, люди всегда отвечают.

Для нас существует только здесь и сейчас. У нас неизбывное чувство, что мы могли бы поступить иначе, поскольку наш выбор, как всегда кажется, стоит у истоков события, а не в его середине.

Есть скорбь, которая сжимает тисками, а есть скорбь, которая освобождает, отпирает все маленькие клетки, скрытые в нашей душе.

Странная штука - когда имена могут объяснить так много.

То, что все антисоциальные личность ублюдки, не означает, что все ублюдки - антисоциальны.

Мысли назойливые, как осы на пляже, грозно кружащие, но никогда не жалящие.

Во всем были карманы, потаенные глубины, из которых можно без конца извлекать всякие мелочи, но на дне всегда остается еще что-то.

Древние греки называли марионеток neurospastos, существами на ниточках.