Цитаты из книги Избранное

...самопознание было не меньшей нелепостью, чем пресловутая святость, — еще один маскарад, еще одна маска.

Я просто язычник. Нам все дозволено.

— Могу я спросить, для чего вы делаете все это? — Ни для чего. Пожалуй, только ради забавы. Зло ведь забавно, когда оно бескорыстно.

Боюсь, я безнадежный язычник. Для меня религия — сделка с богом…

— Язычникам только на пользу, когда их поддразнивают, верно? — Я содрогаюсь при мысли, каково приходится бедному мистеру By! — О, он-то поклялся, что разрешит себя крестить только на смертном одре. — Но это ведь, конечно, не значит, что его смерть следует ускорить?

Маноло. Нет, мы совсем не любим друг друга. Тогда хотел бы я знать, зачем мы болтаемся вместе. Дон Перико. Чтобы не болтаться отдельно.

Нет худшей кары, чем вечная юность и красота

— У человека должны быть принципы, — сказал Пепе. — И принципы оказываются важнее человека.

Когда филиппинец ухаживает за девушкой, он всегда приносит ей не цветы, а что-нибудь вкусное.

Почему им нельзя жить в придуманном ими мире? Чем так уж замечательна реальность, что люди обязаны жить только ею?

Отвращение к миру сему, дитя мое, слишком часто порождает не святость, а одержимость злом.

Искусство не магия. Его цель не, увлекать, а отрезвлять.

Слишком часто человек состоит просто зрителем при собственной судьбе...

Возвышенное всегда смешно в жизни.

...бал давался в их честь, и они без конца танцевали вальсы и польки и хвастались, важничали, флиртовали весь вечер, и у них совсем не было настроения идти спать – нет, caramba! – нет, и еще раз нет, им не хочется спать в эту влажную тропическую ночь, в этот мистический и волнующий канун майского дня!

Часы, дни, месяцы и годы, они текут и текут, нагромождаясь друг на друга; память переполняется, в ней все перемешивается, все покрывается густой пылью, зарастает паутиной; стены ветшают и рушатся, гниют и зарастают плесенью, память чахнет, умирает…

Он растворил окно, и неизъяснимая прелесть майской ночи поразила его до глубины души. Да, это был уже май, пришло лето, а он был молод – очень молод! – и до самозабвения влюблен. И это ощущение счастья, переполнившее его, было столь сильно, что он не выдержал, на глазах его выступили слезы.

Разве я безгрешна, чтоб мои дети были святыми? Но могу сказать тебе одно: я всегда давала вам волю. Не в том дело, что мне нравится, как вы живете, но уж лучше свободно грешить, чем не грешить только потому, что мама запрещает.