Дневник 1907-1933

Когда я заиграл, то публика стала слушать очень внимательно, как "настоящую музыку". Действительно, мне удалось создать в начале пьесы какое-то выдержанно-мрачное настроение с оттенком дикости и жалобы. Так длилось две страницы. В зале кто-то засмеялся. Потом ещё и ещё. Поднялся шум. Вторая пьеса была короткая и громкая, и заглушила шумы в зале. Но когда я ее кончил, в зале стоял страшенный гам и грохот. Единственно, что немного спасло Schönberg'а, это мой серьезный вид и внимание, с которым я его играл. И странная вещь, я так прислушался к его фальши, что перестал чувствовать ее, пьесы казались мне самыми благонамеренными; даже если бы какой фальшивый аккорд подменили консонирующим, то именно этот консонанс показался бы мне фальшью. 1911 год

1917 Август.

"Поцелуй на прощание, и поезд тронулся. Кошиц стояла на площадке, я шёл
рядом. Когда поезд ускорил ход и стал убегать вперёд, я остановился и бросил
цветок, бывший у меня в руке, на площадку её вагона. Она воскликнула от
удивления, быстро наклонилась и подняла цветок. С этим поезд скрылся. Я сел в
дачный вагон и поехал обратно. Глядя в окно на звёзды, я в первый раз увидел
моего любимца, звезду Фомальгаут. Это звезда южного полушария, появляется у
нас лишь в начале осени, а в северных широтах Петрограда почти совсем не
видна. Я её уже давно облюбовал на карте, где она была помещена совсем
отдельно, за пределами других звёзд".

1916, 5 февраля.
<...>
Познакомился я с Бальмонтом, который запросто, в замусоленном пиджачке,
пришёл к Коутсу и скоро был выгнан в другую комнату, так как своим разговором
мешал играть оперу. Бальмонт переводит текст «Ашурбанипала» на русский язык,
так как Коутс писал на немецком. За чаем, который был сервирован в полутёмной
комнате за низеньким столом, окружённом глубокими креслами, Бальмонт весьма
мило распространялся о своих возлюбленных Маори и Самоа, о которых он
теперь читает лекции, а уходя спросил у меня, я ли та «надежда русской музыки»,
о которой он слышал. Я сообщил ему, что у меня есть два романса на его слова, и
с большим восторгом отозвался о чудесном мечтательном стихотворении «Есть
иные планеты». Бальмонт согласился, что это одно из лучших его стихотворений,
и просил наиграть романс. Я однако плохо помнил его наизусть, да и без слов это
не то, Бальмонт, по-видимому, ничего не понял, хотя и похвалил. В том, что я
написал ещё два женских хора, его заинтересовал женский хор с оркестром, но к
стихам он отнёсся более равнодушно.

1916, 12 января.

<...>
В антракте меня окружили оркестровые музыканты и один из них говорил мне,
что сплошные диссонансы так бьют его по нервам, что он совсем болен. Он
спрашивал, зачем я так пишу, неужели это от души, а не плод напряжённых
выдумок, как бы сделать пофалыпивее[?]. Я отвечал, что это только от души, иначе
бы это не увлекало оркестр, как случилось, например, со второй частью. О
диссонансах я сказал, что они мне необходимы для более сильного и нового
выражения мыслей, все они основаны на логике и потому я спокойно уверен, что
рано ли, поздно ли будут поняты и оценены.

• Если я вижу сейчас гримасы или смех, я на это не реагирую никак, те кто

Нина и Прокофьев

1913.28 июля.
<...>
Но вторая, Нина, мне нравилась больше -
маленького роста, с чёрными сросшимися бровями и с дьявольски хитрым
взглядом.
<...>

1913. 2 августа.
<...>
Когда я ушёл в мою комнату, Нина появилась у окна.

• Спокойной ночи. - сказала она.

• Целую вас, - прибавила она, сконфузилась и быстро скрылась.