Фигуры. В 2-х томах

Стендалевскому дискурсу свойственна не ясность и тем более не темнота (которую он не терпел как прибежище глупости, черту, граничащую с лицемерием), но некая загадочная прозрачность, постоянно ставящая в тупик те или иные возможности или стереотипы сознания. Так он осчастливливает немногих и смущает, или, по его словам, “стандализирует” (следует произносить “Стандаль”) всех остальных. “(На пароходе, в тулонской бухте) меня развлекли ухаживания одного продрогшего матроса за женщиной, несомненно принадлежавшей к кругу людей обеспеченных, которую жара выгнала на палубу вместе с ее подругой. Он прикрыл от ветра ее и ее ребенка парусиной, но сильные порывы ветра забирались под это покрывало и срывали его ; а матрос щекотал красавицу-путешественницу и снимал с нее покрывало, делая вид, что закрывает ее. В этой игре, которая длилась не меньше часа, было столько веселости и безыскусной прелести. Они находились в полутора футах от меня. А подруга, оставшаяся без кавалера, обратила свой взор на меня и сказала: “У этого господина, видно, слюнки текут”. Мне следовало бы заговорить с этим красивым созданием, но я больше наслаждался, наблюдая за их грациозной игрой. Красавица, как могла, предупреждала его движения. На одну из первых его любезностей — какую-то двусмысленность — она с живостью отвечала: “Пошел к черту”.

Действительно, каждый момент произведения дан как бы дважды: первый раз — в “Поисках” как рождении писательского призвания, второй раз — в “Поисках” как осуществлении этого призвания; но эти “два раза” даны нам вместе, и читателю, которому in extremis сообщается, что только что прочитанная им книга еще только должна быть написана и что книга, каковая должна быть написана,— это и есть приблизительно (но только приблизительно) книга, только что прочитанная им,— читателю приходится вернуться к уже далеким страницам детства в Комбре, вечера у Германтов, смерти Альбертины, которые в свое время представлялись ему продуманно размещенными и забальзамированными в рамках завершенного произведения и которые теперь он должен перечитать заново; они почти такие же, но чуть-чуть иные, еще лишь ожидающие погребения и тревожно тянущиеся к произведению, которое только предстоит создать; и обратно, без конца. Таким образом, согласно Бланшо, “завершенным-незавершенным” является не только роман “В поисках утраченного времени”, но и само его чтение, всегда заканчивающееся в незаконченности, всегда лишь прерванное, в котором всегда “продолжение следует”, ибо предмет его вновь и вновь возобновляет свое головокружительное вращение.