The White Tiger

Чернь захватила город.

Богатый вечно опередит тебя на шаг, ведь правда?

— Дядя, у меня к тебе еще вопрос.
— Кто я тебе, учитель? Отстань от меня со своими вопросами!

Вот они, непалки, светлокожие красавицы с раскосыми глазами, перед которыми не устоять ни одному индийцу.

Конечно, я не слышал, как мистер Ашок скрипнул зубами. Только он точно скрипнул.

— Ты должен снова жениться. Если останешься один, люди перестанут тебя уважать.

Я заказал окру, цветную капусту, редиску, шпинат и даал. Хватило бы на целую семью. Он ел с жадностью.
— Великолепно! И всего двадцать пять рупий! Счастливчики вы, бедняки!

— Мне осточертела пища, которую я поглощаю, Балрам. Мне осточертела жизнь, которую я веду. Мы, богатые, совсем сбились с пути. Мне хочется побыть простым человеком. Вот вроде тебя, Балрам.

— Я позволяю, чтобы мной помыкали. Не могу настоять на своем, никогда не мог.

— Я живу какой-то неправильной жизнью, Балрам. Сам это сознаю, только духу не хватает в корне все изменить. Я трус, Балрам.

— А ты лечишься?
— Нет, сэр. Болезни бедняков не лечатся.

Галстук-бабочка стоял, прижав ухо к двери.
— Анастасия? — негромко спросил он. Постучал и опять припал ухом к двери.
— Анастасия, ты тут? И распахнул дверь.
Люстра, окно, зеленая кровать. На кровати сидит девушка с золотыми волосами.
Я вздохнул. Ну ни капельки не похожа на Ким Бейсингер. В подметки ей не годится. 
Именно тогда я особо остро почувствовал, что все лучшее достается богатым, а мы довольствуемся объедками с барского стола.

— У меня была как-то книжка. В детстве.

Я понял, почему город нынче какой-то не такой, — у меня клюв был торчком.
Все потому, что мистер Ашок изнемогал от похоти. А в герметично закрытой машине хозяин и шофер слились в одно целое.

Слугам очень не по душе, если кто-то из них пускается на выдумки. Глядишь, еще, чего доброго, изобретателем заделается. Или предпринимателем.
Такова печальная правда, господин Премьер.
Клетка охраняется изнутри.

Стоит вонзить клюв в невинную девчонку лет этак семнадцати-восемнадцати, и все болезни, душевные и физические, как рукой снимет, это всем известно.

Сердце мое сжималось от жалости, и я уже не знал, где у меня искреннее чувство, а где хитрый расчет. Да и ни один слуга, коснись его отношений с хозяином, не скажет точно, что идет от души, а что от головы.
И что на переднем плане — ненависть или любовь?

Родственников у меня почти не осталось. Только и радости, что люстры.

Мистер Ашок телосложение унаследовал от отца — высокий, широкоплечий, осанистый, сразу видно, хозяйский сынок.