Козлиная песнь

Имя Константина Вагинова не так известно, как другие громкие имена Серебряного века. Он недолго прожил, всего тридцать четыре года, немногое успел - четыре романа совсем небольшого объема, да книжка стихотворений. В своем кругу был известен и ценим не только поклонниками, но и коллегами литераторами. Сегодня даже очень продвинутый читатель при упоминании имени Вагинова скорее всего вспомнит "Козлиную песнь" Но меня совершенно очаровала не она, а "Труды и дни Свистонова",

Прямая отсылка в заглавии к сочинению Гесиода не случайна. Казалось бы, где древнегреческая дидактика, а где опус двадцативосьмилетнего обэриута (в строгом смысле не был, но в круг Хармса, Веденского, Заболоцкого вхож, и принимал участие в "Трех левых часах", которые позже описал в "Свистонове"). Так вот, где связь, что он Гекубе, что ему Гекуба? Но на самом, быть может, глубоком уровне родство очевидно. Гесиодово сочинение - такая себе книга правильного хозяйствования, пособие по практическому освоению реального мира. Вагиновское заселяет людьми искусственноый мир литературы.

История писателя в ипостаси ловца человеков. Не в библейском смысле спасения души, а в том, что все, имевшие знакомство с популярным писателем Андреем Свистоновым, рано или поздно оказывались персонажами его книг. Прежде, бывало, писал стихи и муза вольно витала над его челом, теперь заложник успеха прежних своих сочинений, посадил крылатую на короткий поводок - чтобы всегда под рукой, чтоб по свистку являлась. Забыв, что Гении не терпят такого рода обращения. Талант симбионт, которому носитель должен неустанно служить своими трудами и днями

Дар покинул Свистонова, механические приемы стимуляции, вроде поиска сюжетов в старых газетных публикациях и компиляторного подтыривания в мифологии или у классиков дают весьма сомнительный результат. А главное - люди. Не выходят из-под пера, как в прежние времена, стервецы! И тогда он начинает красть у жизни. Это как? А вот так, брать реального человека, с его ужимками, со странностями, с не всегда приятными особенностями, со своей внутренней правдой - и переносить в книгу.

Вообразите.каково увидеть себя, со всеми сокровенными желаниями, часто мелочными и постыдными, выставленным на всеобщее обозрение. Не самое приятное, что может случиться с человеком и ничем хорошим это для Свистонова не кончится. Хотя бы и сочинял в оправдание себе необходимость заселить иной мир, чтобы и в нем была жизнь и разнообразие, хотя бы и воображал себя если уж не демиургом,так на худой конец Хароном, перевозчиком.

От души рекомендую, времени много не возьмет, всего сто десять страниц, а знакомство с интересным автором Серебряного века свести позволит. Вагинов не из тех авторов, которые смешат. Хотя Бахтин и относит его творчество к карнавальной, смеховой культуре, но в других романах максимум сдержанно-ироничен, скорее даже саркастичен. А в "Свистонове" много смешных моментов, описание татуированного человека в первой главе аккурат вчера, когда зашла речь о победителе Нацбеста этого года, живо напомнило героиню елизаровской "Земли" (кто в курсе, поймет).

Постмодернизм тех времён и тех мест, когда слова такого ещё не было. Роман о романе, о создании романа, о героях романа о романе, об их прототипах, об авторе, которого сожрала Мельпомена.
Герои «Трудов и дней Свистонова» — это мещане и обыватели, которые стремятся казаться интересными, чтобы попасть на страницы нового романа модного автора. Но стоит им прочесть рукопись романа, как герои чувствуют себя раздетыми, глупыми, ничтожными и ненужными. Свистонов настолько достоверно и описательно выводит их на страницах романа, что и придумывать уже нечего; взглянув в зеркало, мнимая значительность взвешена и найдена очень лёгкой. «Мене, мене, текел, упарсин».

Несостоявшийся писатель Куку живёт по законам литературных произведений, стрижётся «под Пушкина» и строит отношения с любимой девушкой так, что Свистонов предугадывает его дальнейший шаг. Кукуреку Свистонова проживает жизнь за реального Куку, вытягивает из него душу, и тот опускается, не зная больше, чем заполнить своё существование.

Сплетник, властитель дум стареющих барышень и «советский Калиостро» Психачев навязывает себя в роман Свистонова. Но для автора он не более чем забавный экспонат для коллекции, пытающийся оправдать свою неудавшуюся жизнь и нищенское существование. «Для Свистонова люди не делились на добрых и злых, на приятных и неприятных. Они делились на необходимых для его романа и ненужных.» Четырнадцатилетняя дочка Психачева Машенька обожает отца и хочет замуж за Свистонова, но рукопись романа лишит её всех иллюзий. Свистонов не считает честным скрывать свой взгляд на её отца, ведь реальный Психачев уже переведен в роман и стал не нужен и не интересен, равно как и сама Машенька.

Один из героев будущего романа называет Свистонова Мефистофелем. Он входит в доверие к людям, играет с людьми, ставит над ними эксперименты, наблюдает и записывает, а переработав, теряет к ним всякий интерес. Его не волнует, что даже самые мелкие люди могут пострадать по его вине. Мир для него не более чем кунсткамера с экспонатами-уродцами, а сам Свистонов в нём что-то вроде директора.

Излюбленный приём Свистонова — литературный коллаж. Цитаты из книг, газетные объявления, реклама, подслушанные или украденные сюжеты служат Свистонову материалом, из которого с помощью ножниц и клея и небольших связующих вставок умело монтируется новое произведение. Вагинов показывает и предостерегает, что искусство, лишённое души, вытягивает душу своего создателя. Природа не терпит вакуума. Свистонов, переведя окружающий мир на страницы рукописи и окончив работу над романом, сам перешёл в своё произведение.

Стоит ввести в оборот новый термин, наподобие обломовщины, маниловщины или передоновщины, на что так богата традиция советского литературоведения. Свистоновщина — это такое свойство даровитых авторов —начинающих или модных, юных или уже подёрнутых гнильцой, — вставлять в роман в голом виде, не перерабатывая, своё ближайшее окружение, поелику на иное таланта не хватает.

Не перестаю удивляться и одновременно восхищаться творчеством Константина Вагинова, который сумел в достаточно емкой форме поведать неведомое , показать и рассказать о необычной богемной жизни тех, кто уже никому не нужен – поэты, музыканты, писатели, ценители и любители искусства. Кому нужны нестандартные люди, мыслящие каждый сам по себе, а не вытягивающие губы под общую гармонь, те, кто понимает тонкости искусства, знает и ценит оттенки, умеющие слушать, понимать и просто наслаждаться. Это обычные герои Вагинова.
Там, где бок о бок с Пушкиным лежит телятина, ростбиф, ножи, вилки и бутылка французского вина, намечается великолепная водевильная кутерьма, а там, где многие годы рыскали волки, ныне цивилизованная территория, тоже ждите кутерьмы. Вагинов опрокидывает на нас неподражаемый шквал эмоций, он играет, насмехается и выигрывает. Так нравится его творчество, что читаешь его по возможности везде и всюду. Нравится.
Свистонов – такой писатель, который понравившихся живых героев переносил в свой необъятный роман и заставлял проживать их свою жизнь в романе. Опустошая их реальную жизнь. Он чувствовал пародийность мира, вообще-то он обладал некоторой долей мефистофелеподобности.
Мир для Свистонова стал своего рода кунсткамерой. И однажды и он сам перешел в свое произведение. Но он не любит жизнь, а только искусство.

"Бамбочада – изображение сцен обыденной жизни в карикатурном виде." так из первого тома булгаковской "Художественной энциклопедии" объясняет название своего романа Константин Вагинов. Заняв у Вики эрудиции, можно добавить, что речь о низком живописном жанре, изображавшем сценки из обыденной жизни горожан и крестьян, часто выставлявшем их в смешном или неприглядном виде.

И в этом суть "Бамбочады": Евгений Фелинфлейн (графически выглядит чудовищно, но попробуйте произнести вслух, Ассоль и Лоэнгрин в одном флаконе) тратит значительную часть жизни на ловлю такого рода сценок, с тем, чтобы после делиться ими в своем кругу - в наше время мог бы быть блогером. Автор, в свою очередь, находит самого Евгения сотоварищи не менее подходящими на роль персонажей. А сверху на него смотрит Тот, кто все держит и, думает: "Недурную Вагинов разыграл бамбочаду" (ну, если он вообще о нас что-нибудь думает.

С "Бамбочадой" поняла, Вагинову противопоказано быстрочтение, нужно давать ему время на то, чтобы отстояться впечатлением, исподволь войти в ум и сердце найти свое место между неизлечимыми романтиками Грина, платоновскими проспавшими счастье и факультетом ненужных вещей Домбровского. Месяца полтора назад проглотила привычно скоро весь сборник: четыре романа и стихотворения, да все не находила времени описать впечатление от этой вещи, потому и из читалки не удаляла. Вчера в сетевой ленте наткнулась на упоминание о дне рождения писателя, на самом деле третьего октября, решила бы уже развязаться, и поняла, что почти ничего не могу вспомнить.

Перечитала, и тогда только прониклась. На самом деле, "не вспомнить" вагиновского романа скорее норма, с сюжетом он нехорош: бесцельные блуждания персонажей, отдельные зарисовки и сценки, чьи-то воспоминания и во множестве описания предметов. Любых: драгоценных, обладающих абсолютной, относительной или номинальной ценностью, вовсе никакой ценности не имеющих, откровенного хлама.

Мир вещей завораживает Вагинова, он у него куда интереснее и ярче событийного или мира человеческих отношений. Люди скользят тенями несбывшегося, даже апофеоз жизнелюбия и приземленного гедонизма Торопуло с его гастрономическим и альбомным изобилием, на деле связан с жизнью одним близким существом. Котом Мурзилкой, в ходе повествования также трансформирующимся из создания живой природы в предмет - чучело.

Итак: профессорский внук Евгений (знаковое для русской литературы имя, вы ведь понимаете, выбрано не случайно) талантливый музыкант и композитор, подававший большие надежды, которые так надеждами и остались. Он хорош собой, обходителен и может завязывать необходимые связи, предпочитая, однако, держаться от людей, которые могли бы оказаться полезными, на дистанции. Род моральной брезгливости, и дело здесь не столько во власти хама, царстве Зверя и пришествии на ключевые посты немытого пролетария. Герою при любой формации было бы худо служить, такой уж это сорт людей.

Циничен, не стеснен моральными рамками, не верит в благоденственную силу любви: легко увлекается, но уже вступая в отношения, знает, что так же легко оборвет их. Впрочем, женится на всякой новой невесте. Благо, социальная формация, при которой довелось жить, смотрит на это спокойно. Очередная пассия Ларинька будет оставлена им, только прежде еще Фелинфлейн украдет ее именинный браслет и закатит на добытые от ювелира деньги пирушку.

Мерзавец? Нет. И не байронический страдающий тип. И не представитель потерянного поколения Культурный негодяй - припорошенный пылью бесполезности микс героя и трикстера, более несчастный сам, чем может сделать кого-то из ближних. Мне кажется, что в герое больше от автора, чем в Свистонове или Тептелкине. Во всяком случае, финал со смертью молодым от туберкулеза, описан в точности таким, какой случился в действиетльности.

Искусство требует обратного. Оно требует осмысления бессмыслицы. Человек со всех сторон окружен бессмыслицей.
Это Константин Вагинов – петербургский писатель 1920-30-х годов.
Он пишет так смешно, с утрированно-серьезным лицом, утрированно-спокойно, утрированно - задумчиво, так удручающе - правдоподобно, с такой циничной зоркостью протыкает действительность, шутовски награждая ее (хмурую действительность) яркими, до боли в глазах, яркими провокационными красками, навешивает такие карикатурные маски на действующих героев, выписывает им такие труднопроизносимые и неудобные фамилии, что хочется не гомерически хохотать, а крепко, размашисто рыдать, - все перевернулось в жизни, все летит в трамтарарам, все, что было важным, становится неважным.

Люди, застигнутые на переходе от Петербурга к Ленинграду, потеряли землю под ногами, но еще не дотянулись до небес.
Все – балаган, все – безрассудство, все - прочь, все - мимо.

А он знал, о чем пишет, - он родился в семье ротмистра жандармской службы и дочери золотопромышленника и городской главы Енисейска. Богатая семья потеряла все, родители были расстреляны, а Константин Вагинов умер в молодом возрасте от туберкулеза, но он, несмотря на трагизм жизни, воспевал авантюризм жизни, сочинял, вернее, списывал жизненные картинки, превращая их в «карнавальный» роман, где живут странные люди со странными именами и фамилиями. Он легко и просто расправлялся с идолами юности, беспощадно уничтожая их , он любил в грустном найти веселое, в безысходности выход, он был веселым обманщиком, и с ним было весело.
Надолго его творчество было забыто, но наступили новые времена – «карнавальные романы» Константина Вагинова зажили новой жизнью.

Написано в рамках « Игры в классики»

Писатель Андрей Николаевич Свистонов живёт в Петрограде. Он полностью погружён в процесс написания романа: людей, встречающихся ему на жизненном пути и хоть как-то интересующих его своим образом жизни, внешним обликом, характером, он отправляет на страницы своего труда.
У героев романа говорящие фамилии, например, Психачёв и Куку (пояснять нет необходимости), поведение знакомых Свистонова демонстрирует принадлежность своим фамилиям.
Посредством своего произведения Константин Вагинов показывает драму творческого человека, создателя. Роман – это целая канва, картина, где каждый герой имеет прототип и высока вероятность, что в персонажах люди себя будут узнавать, за реакции ответственности никто не несёт: ни сам автор, ни участник сюжета.
В конце романа Свистонов осознаёт свою обречённость и опустошённость. Его «детище» высосало его без остатка и не принесло творческого удовлетворения. По концепции «Труды и дни» сильны и правдивы. Мне кажется, что именно так всё и происходит на самом деле.

Хотела бы я сказать, что пропала с канала, потому что предавалась языческим ритуалам-тире-вакханалиям и Дионис не хотел отпускать меня в мир смертных. Но, увы, я всего лишь погрязла в судебных тяжбах и меланхолии, а потому хожу, как душа неприкаянная, страдаю, и не могу ни читать книг, ни писать рецензий.

Примерно тем же занимаются герои «Козлиной песни».
Весь роман – местами поток сознания, местами простой рубленый текст социалистической прозы, а местами – метафизическо-философское эссе об интеллигенции с идеалами и устремлениями Серебряного века, не нашедшей себя в условиях социализма.

Рабоче-крестьянская часть меня говорит, что надо б им корову, и вот уже герои вместо бессмысленных шатаний по мрачному Ленинграду и тяжких мечтаний о Бельведерах, Дионисах и Филостратах предаются исцеляющему пролетарскому труду.

А та, другая часть меня, которая не хочет иметь отношения к рабоче-крестьянской, а хочет гулять по осеннему Петергофу и обсуждать поэзию, говорит, что трагедию героев Вагинов прописал мастерски. И если бы не странная форма с красивым и затягивающим слогом, я бы эту трагедию не прочувствовала.

И пока поэтически-возвышенного во мне больше, чем колхозного, я говорю, что роман очень хорош. Он странный, местами непонятный, трагичный, и критики в один голос твердят, что Вагинов – гений. При этом он не известен широкому кругу, и читают его только эти самые критики, хотя по времени написания (20-е годы ХХ века) этот роман должен стать классикой.

Сейчас скажу крамольную вещь: если вы не живёте и не бываете в Питере, пройдите мимо этой книги. Потому что львиная доля удовольствия (или возвышенных страданий) при прочтении вы получаете благодаря атмосфере Ленинграда- Петербурга, узнаванию знакомых улиц и особому, петербургскому настроению.

Иначе же в вас взыграет рабоче-крестьянское эго, и роман будет бесить праздными шатаниями героев, бессюжетностью и непонятными оборотами. Но кто я такая, чтобы судить. Корову б мне.

Советую, но с оговоркой.

Главное, избежать общепринятой обстоятельности рецензирования, с ее неминуемым уводом в литературно-аналитические дебри. Ведь, и без того, множество академических и аматорских работ различной тематики были устремлены к связке [Вагинов “Козлиная песнь”]. Мне представляется, что в большинстве своем, эти усилия реализовались удачей, а значит, можно смело (всецело субъективно и рукою неопытной) попытаться соблазнить очередного сомневающегося или просто бесцельно блуждающего к прочтению.

Для меня, наиболее притягательными, в этом произведении, стали два, взаимообуславливающие друг друга, явления: Puer Aeternus (архетип вечного мальчика) и эскапизм; обнажающиеся в карикатурных обликах главных героев и исследуемые Вагиновым с нозологической точностью.

Пуэрство и эскапические фантазмы ключевых героев зачастую приобретают форму откровенных перверсий: одни коллекционируют осязаемые воплощения дурновкусия и пошлости, другие крадут флешбэки из чужих насыщенных, подлинно прожитых жизней, остальные впадают в примитивное донжуанство (аддикцию, сумасходство, et cetera).

Объединительный признак этих тщательно отобранных патологических состояний - нежелание признавать современность и текущую скудную событийность за подлинное, единственно возможное настоящее. Герои все больше живут в черновик, играют словесными конструкциями, живут ими, живут в них. Создают жизнь чернилами на листках; за поля, следует понимать буквально, не выходят! Важно помнить одно: фиктивная гибель в самовольном заточении, постоянное творческое напряжение, и всепоглощающее увлечение абстракцией — это жертва необходимая для реализации величайшего замысла, последнего желания: служить культуре вопреки всеобщему упадку, вопреки человеческому бесчувствию.

Но что делать, если необратимо гибнешь под обстоятельствами? И вокруг, точно нарочно, иные, пленительные примеры обратного: жизни в моменте, устроенности, обладания, простоты.

• Отчего вы критических статей не пишете? - спросил Асфоделиев. - Ведь это так легко.
• По глупости, - ответил неизвестный поэт, - и по лени. Я ленив, идейно ленив и принципиально непрактичен.
• Воли у вас к жизни совсем нет. Не хотите постоять за современность, не хотите деньги получать.

Спасаться иронией: умалить эту самую современность до фантика, изображающего Кармен, и что силы на ним потешаться. Разорвать замкнутый круг слабыми опытами и подражательством: стать двойником кумира, включить в себя его мир, творить в его манере, принадлежать его любовницам. Стало быть, эти порывы необходимы, поскольку обладают гиперкомпенсирующим свойством и до времени служат защитным механизмом; чтобы уклониться от массовости, чтобы избегнуть трагических компромиссов, чтобы не сойти с ума, чтобы выйти победителем.

Однако, не только действующие лица отвергают действительное и ищут пути сопротивления; современная им реальность, в знак взаимности, тоже не учитывает никого из ее презирающих. Посему, мне ясно представляется следующим конфликт в переплетении сюжетных линий (сбивающем и нередко ускользающим от понимания) - мечтатели против реальности; неистощимое против неизбежного; Которая из сторон окажется поверженной, действительность или ее симулякр?

Здесь читателю предлагается сделать свое предвещание (или, все же, предвещание себе?).

Я не верю в счастливый исход для мечтателей, в особенности для тех, кто страдает комплексом спасителя. Мне всегда казалось, что победит время (всегда настоящее), изнашивая и истощая, все замыслы, все страсти, все восторги, всё. Одни узнают сколь мало желаемым было желательное, сколь бесплодным; другие поймут, что обладание расширяет меру необходимого - думала я о героях в преломлении философии Шопенгауэра. Но спохватившись, добавляла: не все ли равно? Может, они уже победили, невзирая на избираемое ими существование лишением, и сопутствующей ему череде бесконечных душевных опозданий. Главное в другом, их внутренняя жизнь полна тайного значения, способного растворить любые страдательные моменты, любые фрустрации.

Я до бесконечности возражала сама себе, и только ближе к развязке смогла хоть сколько-нибудь определиться.

Вагинов бросил меня в меланхолические рассуждения, ведь я тоже живу в черновик. Для меня, прежде чем произойти, событие отражается в сознании. Как если бы оно уже случилось и привело к таким-то и другим последствиям, успело коснуться эмоциональных отсеков, и так далее. Значит, жизнь все больше, как боязнь череды неудачных склеек, как пакгауз для мечтаний и целей реализуемых только в воображении.

Я не только ощутила себя прообразом главных героев, но и банально осознала, как мало времени впереди. Теперь хочется вырасти из пуэрства и эскапизма как из чрезмерно утягивающих одежд, всему говорить да, податься куда-угодно, будь то зубоврачебные курсы или написание критических статей… Пусть и примитивнейшим образом, но только бы покончить с инфантильными мечтами.

Посему, рекомендую "Козлиную песнь" всем, кто страдает воспоминаниями о призрачном будущем или грезит о прикосновении исчезнувшего мира.

Роман о писателе, который пишет роман.

Вагинов написал удивительно тонкую реакцию на критику «Козлиной песни», где вместо скучного - “ты не прав", он препарировал саму идею переноса окружения в произведение, в вечность.

Свистонов переводит своих друзей и знакомых в роман, общество в восторге ровно до момента, когда удается его прочитать.

Едкие, глупые, устаревшие, злые – вот что видит окружение.

Исказил ли их Свистонов или поставил неприятное зеркало?

Вот ещё один образ Питера в литературе. Город у которого много имён. Какое из них настоящее?

Интересное происходит в эпоху перемен, как бы это не пугало китайцев. Например перед революцией возрос интерес к оккультизму, появились новые литературные направления. Всё это какое то время держится пока мир не скатывается в нормальность.

Книжку было читать интересно и непонятно. К сожалению я не столь образован чтобы расшифровать фамилии и героев вернее тех реальных людей которые за ними находятся.

Вместе с тем это только придаёт загадочности. Читатель как бы живёт в мире реального Ленинграда того времени, а с другой в мире созданном персонажами этой книге. Мире связанным с античной культурой. Гм странно, вроде читал не итальянскую литературу, но как часто там упоминается Италия да и вообще Средиземноморье.

Подобная литература как двигатель для познания. В этом хочется подражать героям. Узнать новое или создать новое не всё ли равно.

Возвращаясь снова и снова с новыми знаниями слой за слоем снимаем загадочное чтобы понять смысл.