История красоты

Обычно прекрасной мы называем вещь пропорциональную. Это объясняет, почему со времен античности Красота отождествлялась с пропорциональностью, хотя следует напомнить, что общепринятое определение Красоты в Греции и Риме помимо пропорциональности включало в себя привлекательность цвета (и света). Когда на рубеже VII и VI вв. до н. э. древнегреческие философы, именуемые досократиками, такие как Фалес, Анаксимандр и Анаксимен, стали обсуждать, в чем начало всех вещей (и видели первоисточник в воде, в изначальной бесконечности, в воздухе), они стремились дать определение мирозданию как единому целому, организованному и управляемому единым и единственным законом. Это, в частности, означает, что мир мыслился как форма, а греки явно отождествляли Форму и Красоту. Однако первым, кто ясно выразил все это в своих трудах и увязал в единый узел космологию, математику, естественную науку и эстетику, стал в VI в. до н. э. Пифагор со своей школой. Пифагор, во время своих странствий, вероятно, соприкоснувшийся с египетской математикой, впервые высказал утверждение, что началом всех вещей является число

...Сотворенный мир представляет собой единое целое, воспринимать которое следует именно в его цельности: здесь тени помогают ярче воссиять свету, а то, что само по себе может показаться безобразным, предстает прекрасным в рамках всеобщего порядка. Прекрасен порядок в целом, и с этой точки зрения оправдано даже уродство, поскольку и оно способствует равновесию порядка. Гильом Овернский говорит, что разнообразие преумножает Красоту вселенной, а значит, и все то, что кажется нам неприглядным, необходимо для универсального порядка, в том числе и чудовища.

Так что ирония — метод философский, может, даже единственно возможный философский метод.

Кроме того, иронический подход дает возможность субъекту одно­

временно приближаться к объекту и отдаляться от него: ирония — своего рода противоядие, позволяющее субъекту обуздать порыв воодушевления при соприкосновении с объектом и не дающее ему

полностью в этом объекте раствориться, но при том и не дающее ему

впасть в скептицизм, неизбежный при отстранении от объекта. Таким

образом, субъект может, не теряя собственной свободы и не стано­

вясь рабом объекта, достичь взаимопроникновения с объектом и при

этом сохранить свою субъективность. 

Изящная и святая красота

Бальдассаре Кастильоне

Трофей победы души, 1513-1518

О придворном, IV, 59

Итак, люди восхищаются красотой мира:

хвалят красивое небо, красивую землю,

красивое море,красивые реки, красивые

страны, красивые леса, деревья и сады,

красивые города, красивые храмы, дома,

войска. Словом, изящная и святая красота

придает лучшее украшение любой вещи.

Можно сказать, что хорошее и красивое

некоторым образом одно и то же, и преж­де всего в человеческих телах, первой

причиной красоты которых является, как

я полагаю, красота души. Поскольку она

причастна истинной божественной красо­

те, то освещает и делает красивым все,

чего касается, и особенно если тело, где

она обитает, не из столь скверной мате­рии, чтобы не дать ей проявить свое каче­

ство. Поэтому красота — настоящий трофей той души, которая с помощью божесивенной добродетели держит в повино­вении материальную природу и своим

светом побеждает тьму тела. Не следует

говорить, что красота делает дам высоко­

мерными и жестокими, как показалось синьору Морелло; не следует обвинять кра­

сивых дам во вражде, смертях и разрушениях, причиной которых являются неуме­

ренные влечения мужчин. Я признаю, что

среди красивых дам встречаются распут­

ные. Но не красота склоняет их к распутст­

ву; напротив, она удаляет от него и на­

правляет на стезю добродетели, так как

красота связана с благом. Иногда плохое

воспитание, постоянные побуждения

влюбленных, дары, бедность, надежда,

обманы, страх и тысячи других причин побеждают постоянство красивых и добро­

детельных дам; но по этим причинам мо­гут становиться негодяями и красивые

мужчины

Чувство Возвышенного — смешанное чувство. Это сочетание страдания, доходящего на высшей ступени до ужаса, с радостью, которая может возвыситься до восторга и, не будучи собственно наслаждением, предпочитается чуткими душами всякому наслаждению. Такое сочетание двух противоречивых ощущений в одном чувстве бесспорно доказывает нашу моральную самостоятельность. Ибо так как безусловно невозможно, чтобы один и тот же предмет стоял к нам в противоположных отношениях, то из этого следует, что мы сами относимся к нему двояко, и, следовательно, в нас соединены две противоположные природы, которые проявляют к данному предмету совершенно противоположный интерес. Итак, благодаря чувству возвышенного мы узнаем, что состояние нашего духа не обязательно соответствует состоянию наших чувств, что законы природы не суть необходимо и наши законы и что в нас есть самостоятельное начало, совершенно независимое от всяких чувственных волнений.
Возвышенный предмет бывает двоякого рода. Или мы соотносим его с нашей силой восприятия и оказываемся не в состоянии создать себе его картину или понятие о нем, или же с нашей жизненной силой, которая обращается в ничто перед лицом его могущества.

Карл Розенкранц. "Эстетика безобразного, Введение", 1852

Моды прошлого, особенно моды недавние чаще всего воспринимаются как безобразные либо комичные; причина заключается в том, что сдвиги в мировосприятии совершаются не иначе как через противопоставление. Граждане республиканского Рима, покорившие целый мир, имели обыкновение бриться. Еще Цезарь и Август не носили бороды; лишь начиная с романтичной эпохи Адриана, когда империя попала под все более усиливающееся влияние варваров, пышная борода вошла в моду, как если бы, чувствуя свою слабость, римляне попытались превратить бороду в залог собственной мужественности и отваги*.

Еще один аспект антитезы Аполлон — Дионис касается оппозиции удаленность — приближенность. Греческое и вообще западное искусство, в отличие от некоторых художественных форм Востока, в целом предполагает установленное расстояние между зрителем и произведением, отсутствие непосредственного контакта между ними, тогда как японскую скульптуру, например, принято трогать, а с тибетской мандалой — вступать в ритуальное взаимодействие. Таким образом, греческая Красота выражается чувствами, позволяющими соблюдать дистанцию между объектом и наблюдателем: зрению и слуху отдается предпочтение перед осязанием, вкусом и обонянием. Однако слышимые формы, то есть музыка, ненадежны в смысле дистанции: ведь они проникают в душу слушателя, а также втягивают его в свою сферу.

Еще один критерий, которым мы будем руководствоваться: установленная современной эпохой тесная связь между Красотой и Искусством не столь очевидна, как мы полагаем. Если некоторые современные эстетические теории признают только Красоту искусства, недооценивая Красоту природы, то в другие исторические периоды дело обстояло как раз наоборот: Красота была свойством природных явлений (например, красивыми могли быть лунный свет, плод, цвет), искусству же надлежало лишь хорошо справляться со своей задачей, то есть создавать вещи, отвечающие своему назначению, — а потому искусством в равной мере считалось и творчество живописца или скульптора, и мастерство лодочника, плотника или брадобрея.