Мастер страшного суда

— А нет ли у вас еще Готского альманаха? — допрашивал тем временем кельнера Демба.
— Есть-с.
— Так принесите его тоже.
— Чего только не нужно ему для одной статьи! — сказал коммивояжер. — А еще говорят: журналисты судят неосновательно.
— Готский альманах! — заметил второй. — Он что-то пишет против министра иностранных дел. Ведь министр — граф.
— А может быть, он в военного министра метит. Военный министр — барон.

Фрейлейн Шпрингер, венгерская корреспондентка, в свою очередь выдавала себя за настоящую sporting girl с тех пор, как получила второй приз на состязаниях в плавании. Она распространяла страх и ужас энергичной своей манерою пожимать руки, чем истязала всех знакомых и друзей, и добилась посредством террора того, что в конторе ее имя Этелька было преобразовано в сокращенное и более звучное — Этель. Она особенно любила говорить об американском воспитании девушек и о положении женщины «по ту сторону океана» и умела прикрывать легкий венгерский акцент своей речи удачно вставленными «all right» и «nevermind».

Я этого не желаю! — закричал в ярости Демба.
— А я желаю, — сказала Соня все так же спокойно.
— Надеюсь, ты понимаешь, что тогда между нами все будет кончено.
— А ты, надеюсь, понимаешь, что для меня все кончено между нами вот уже четверть года.

— Тебе-то легко,конечно, — продолжала Клара Постельберг. Ты уже завтра будешь Бог весть, где порхать, когда он придет сюда и устроит нам скандал. Наслушаемсямы тогда упреков от него. Так это было и на прошлой неделе, когда ты с Вайнером поехала в театр. Он пришел в исступление, когда не застал тебя. Вел себя совсем как дикарь — жаль, что тебя не было при этом, — ревел, как…
— …Как сибирский медведь, — дополнил мистер Броун, все еще находясь во власти зоологических представлений и не зная точно, о чем в данное мгновение идет речь.

— О наручниках?
— Да. Их я сохраню на всю жизнь. Их сохраняет каждый, кто выходит из тюрьмы, разве ты этого не знаешь, Стеффи? Наказания всегда налагаются правосудием пожизненно. Кто выходит из тюрьмы, тот должен прятать свои руки, потому что они опозорены навеки. Он уже никому не может подать свободно и открыто руку, он должен влачить свою жизнь с робко спрятанными руками, как я сегодня двенадцать часов подряд прятал руки под накидкой… Слышишь! Вот и они!

— Ни пуха ни пера.
— «Кто это: Нипуха-Нипера?» — спросил себя Демба в странном волнении. «Кто он такой, Нипуха-Нипера?» — мучительно сверлило у него в мозгу. И вдруг он решил: это бог войны у татар. И перед его глазами сложился образ маленького толстопузого человечка с бледным лицом, сплошь усеянным желтыми прыщиками, с пухлыми губами и глазами навыкат. Обвешанный пестрыми лоскутьями, стоял он перед ним во плоти и смотрел на него, ухмыляясь, и мычал: «Ты хочешь моих денег, безумец? Что можешь ты предложить? Садовые стулья? Бумажные салфетки? Оркестрон? Ничего? Решительно ничего? Так склонись же передо мною, склонись, пигмей! Ниже! Ниже!»