Полное собрание сочинений. Том 3: Произведения для детей

Наверняка все, даже те, кто Хармса никогда не открывал, сразу вспомнят этот стих по первой строке - "Жил на свете старичок маленького роста и смеялся старичок чрезвычайно просто"... Маленький, смешной, и будто совсем ни с чем не сравнимый. Дальше начинается игра: старичок смеётся. Причём смеётся так, что слова превращаются в музыку. "Ха-ха-ха", "динь-динь-динь", "бух-бух" -слышишь и понимаешь: это не просто смех, это целая вселенная эмоций, в которой логика подчинена ритму, а не здравому смыслу.)) Пристегнитесь! Появляется паук. Старичок страшно пугается. (Он же ростом с паука). Но смех не исчезает, он нарастает, перекрывая страх, будто эмоции могут жить сами по себе, независимо от того, что вокруг. Потом стрекоза - злость!)) Но злость тут же распадается на хохот и падение на траву. Мир реагирует, а старичок управляет этим хаосом без правил. Смехом. Удивительно, что не чиханием. ) В этом стихе Хармс показывает, что эмоции - не просто чувства, а физическая сила, способная переворачивать пространство. Мы наблюдаем, как страх, смех и злость сталкиваются, переплетаются, создают спектакль, в котором старичок - и дирижёр, и участник, и сам мир - тоже зритель. И смех остаётся, даже когда страх прошёл, злость ушла, а старичок валится на траву. Абсурдно? Конечно. Но именно в этом абсурде мы видим и точность, и мягкость, и логику нелогичного. И понимаем: иногда достаточно просто все эти "хи-хи-хи, да бух-бух", чтобы мир на мгновение стал странно понятным.))) Всем спасибо!)

В стихотворении всё начинается как чистое движение: бег, повтор, ритм, почти механический. Петька бежит - и в какой-то момент перестаёт быть Петькой. Это происходит не через сомнение, а через объявление: сказал - значит стал. Имя снимается, функция надевается.) Дальше эта модель мгновенно подхватывается другими: Васька уже не Васька, Мишка уже не Мишка. Цепочка растёт, и вместе с ней нарастает ощущение, что реальность здесь определяется не тем, кто есть, а тем, кем себя называют в данный момент. Повторы работают как закрепление: если достаточно раз прокричать, граница между "играю" и "есть" начинает стираться. Но в эту разогнанную систему встраивается корова - единственная, кто никем не притворяется.) Она просто идёт и занимает пространство. И вот здесь возникает точное столкновение: подвижная, построенная на воображении реальность детей натыкается на неподвижную, фактическую реальность, которую нельзя перекричать. И всё же корова отходит. Не потому что проиграла, а потому что в этой сцене достаточно самого крика как действия. Мир уступает не силе, а интенсивности игры. (И в этом моменте уже не совсем понятно, где заканчивается воображение и начинается влияние.) Дальше происходит любопытное: добежав до скамейки, все "объекты") - автомобиль, пароход, самолёт - ведут себя как положено объектам.) Они "приехали", "встали на якорь", "сели на землю". Игра не просто сохраняется, она начинает требовать соответствия роли. Получается замкнутая система: назвался - действуй, остановился - подтвердил, снова побежал - продолжил. Человеческое "я" здесь легко заменяется функцией, и никто не пытается вернуться обратно. И в этом движении туда-сюда остаётся странно точная вещь: возможность быть кем угодно держится ровно столько, сколько длится импульс. Как только он поддерживается - всё работает. Как только исчезает - остаётся просто бег по дороге.) Всем спасибо!)

В этом стихотворении всё выстраивается как простая цепочка: Колька Карась пришёл стричься - вместо волос ёж - испуг - передали дальше. И вроде бы перед нами обычная детская проказа, где главный эффект - внезапность. Но очень быстро становится тесно в этом объяснении. Ёж здесь ведёт себя странно: он не столько предмет, сколько событие. Его не держат - его передают. И вместе с ним передаётся реакция: визг, испуг, резкое движение. Как будто важен не сам ёж, а то, что он делает с людьми. Колька запускает эту цепочку и сразу выходит из неё в сторону (что уже подозрительно). Он не решает ситуацию, он её распространяет. Ёж оказывается у тёти Наташи, потом в разговоре с отцом - и вся сцена начинает жить по принципу: "появился - вызвал - передался". А дальше происходит аккуратный сдвиг. "Подать мне ежа!" - и вместо зверя появляется напечатанный номер "Ежа". ) И здесь всё чуть спотыкается: тот же самый "ёж", но уже не тот. Слово остаётся, а предмет исчезает. Во второй части эта подмена начинает работать на полную. Ёж превращается в "вора", в объект погони, в почти действующее лицо с мотивом - "решился на грабёж". И уже непонятно, где именно произошёл этот переход: между зверем, словом и смыслом граница просто стёрлась. И получается странная вещь: ёж из начала и "ёж" из конца - это как будто разные сущности, соединённые только словом. А всё остальное достраивается по ходу, как будто реальность подстраивается под название. И в итоге остаётся не столько история, сколько движение значений: одно слово переходит из предмета в образ, из образа - в обвинение, из обвинения - в объяснение. Реальность не ломается, она постепенно сдвигается, и в какой-то момент уже неясно, где началась подмена. И вся эта конструкция держится на простом, почти незаметном приёме: достаточно чуть сместить значение - и всё остальное выстроится заново, но уже по другой логике. И в этом вся точность стихотворения: достаточно одного совпадающего слова, чтобы запустить цепочку, которая уже не остановится и не вернётся обратно. Всем спасибо!)