Образцовая смерть

У Сеймура М. Кеннета был живот. Впрочем, небольшой — чуть-чуть сальца, равномерно распределенного по дряблой брюшной мускулатуре; этакая обивка, заметная, лишь когда Сеймур был голым; жирок, прогибавшийся под пальцем, способным погрузиться в него на несколько миллиметров: словом, уступка. Стоило внимательно рассмотреть, проанализировать и вникнуть в его смысл, как живот становился признанием, скорее, отступничества, нежели разгрома. Можно было счесть его символом аморфной судьбы и бесхарактерности. Не эластичный воздушный шар веселого бедолаги, который прокусывает его своими же зубами, а бремя, медленно накапливаемое путем упущений, износа, пренебрежения жизнью, — жалкая беременность, вовсе не желательная, но при этом никогда не заканчивающаяся родами, поскольку в жизни Сеймура М. Кеннета ничто не сбывалось полностью — даже неудачи. К тому же эта непоправимая неудача соблюдала сдержанность, избегая показных мизансцен.

Балет. Солнце — мандарин, а луна — зеленое яблоко над рогатыми страусихами. И до самого райка пахнет пудрой Коломбины, если только это не пыльца, придающая бархатистость бабочке в перчатках большого Карнавала. Грубо перемешанные цвета борются, и ни один не побеждает. Обыкновенное чудо: перспектива упразднена, и вскоре за ней последует сила тяжести под каскадный смех жемчужин «Шанель». Синий поезд — не что иное, как синий поезд, лазурная стрела вычеркивает воображаемый пляж, включая одно из самых невероятных казино. Ослиная шкура восстанавливает все то, что разрушает Арлекин, сию же секунду, и достаточно прыжка в воздух, словно это пробка от шампанского, чтобы отворились двери заколдованного дворца, галереи и башни непозволительного балета. Достаточно, чтобы молодой человек в изумрудных и бархатисто-черных блестках молниеносно перелетел какой-нибудь сад Армиды, и двойная дуга его бровей, соединенных, точно крылья, выразит лихорадку и жажду. После этого все возможно и все разрешено. Все разрешено для старинного пуританского делавэрского детства, хотя Монте-Карло ничуть не менее фриволен с его крутыми подъемами и спусками, принуждающими к галопу, и ядовитыми чарами Экзотического сада, где кожа подметок скользит по китайским лестницам. Тем не менее, Казино возвышается до мифа.

Словно влагалище некой исполинской первозданной шлюхи или тайная роза Ганимеда в полном расцвете, оно приоткрывается под натиском в тот самый миг, когда совершается акт — в триумфальной эрекции порфирных колонн, столь плотных, что они вот-вот лопнут; в позолоте, отраженной в глубине зеркал, где взрывается бескрайняя галактика люстр; и в одновременной эякуляции бесчисленных пальм, вечно брызжущих к обнаженным фигурам на потолках — насколько хватает глаз. Избыточные сфинктеры закругленных скамеек блестят жиром и сморщиваются вокруг жардиньерок с черноземом, богатым семенами; титанические роды совершаются на устах обивок, намек кроется в синусе каждой кривой, в завитке телесного искусственного мрамора, раздувшегося от зародышей, и даже в вяло ниспадающих листьях аканта. Пустынны туалеты — подземный лабиринт, уборные и святилища испражнений, тайная Святая Святых, да еще зеркала и дворец, где эхо вторит шагам, точно песенный рефрен. Этот Аид украшен рамками, портиками, медными безделушками, дощечками и перилами, акажу и хрустальными защелками, каждая грань которых — лишь один элемент головоломки: найдите портрет, раскройте изображение. Разумеется, все сверкает, но стоит провести пальцем по стенам, и он останется сальным, словно от плохо вымытой посуды, оденется, как перчаткой, пленкой времен Эдуарда VII, жирным слоем конденсированных испарений, дыханий и тайно осевшего пара — полет бабочки, сгнивающей прямо на свадьбе.

Это случилось в те времена, когда разоренные системой Лоу биржевые игроки пускали пулю себе в лоб, а детей похищали для заселения Америки. На парижских улицах, где рыскали убийцы, становились ярче фонари, а в умах уже мерцало то пламя, что вскоре вспыхнуло ярким светом Просвещения. Впрочем, как и в прошлые века, то была эпоха чудес и трупов, видений и гноя, время сиреневой пудры для франтов и черного пороха для пушек, поднимавших на воздух конечности и внутренности, время щеголей на красных каблуках и красных полос на теле, оставленных плетью в домах терпимости.

Вечером температура у Идалии резко подскочила, ее гноящиеся пальцы странно напряглись и окоченели. С них свисали два наполовину вырванных ногтя, которые она откусила зубами. В эту минуту вороны запели торжественным хором и принесли херес в сервизе из граненого хрусталя, графин, бокал и тарелку с бисквитами. Идалия со смехом поблагодарила. Она хохотала, несмотря на то, что челюсти уже сковывало мучительное оцепенение.

«Нужно молиться и ещё раз молиться», — говорил раввин всякий раз, когда не знал, что сказать.

Адельфы увидели спрута, раскинувшего на берегу огромные грязные щупальца, переливавшиеся от гниения, и бесподобные церкви, где серебряные сердца и конечности блестели при свечах перед пронзенными мадоннами. В Неаполе смерть маячила повсюду, но Клод и Ипполит замечали только ее сказочный декор. Неаполь был дворцом, где обитала сама Смерть. Близнецы посещали катакомбы, облюбованные мумиями в париках, и видели мраморные черепа, предназначенные для увещания рыбаков и наставления праведников, — все это напоминало о бренности земной жизни. Катафалки представляли собой пышные кареты, и в сравнении с ними материнский казался адельфам чересчур скромным. Иногда по улицам водили празднично разодетых покойников, покачивавших головами, — точь-в-точь как в Древнем Риме. Все это развлекало адельфов. Они также с удивлением обнаружили Пендино Санта-Барбара — фантастическую лестницу, построенную в испанскую эпоху, где открывались входы в пещеры, населенные карликами-троглодитами, которые все время возбужденно галдели. Адельфы купили непристойные терракотовые фигурки, в том числе — гермафродита, хотя и не узнали в нем самих себя.

Не эластичный воздушный шар веселого бедолаги, который прокусывает его своими же зубами, а бремя, медленно накапливаемое путем упущений, износа, пренебрежения жизнью, — жалкая беременность, вовсе не желательная, но при этом никогда не заканчивающаяся родами, поскольку в жизни Сеймура М. Кеннета ничто не сбывалось полностью — даже неудачи.

Его затошнило, он встал и направился в гальюн, где клокочущая речная вода с громкими всхлипами уносила мусор, кал, бурую пену и угольную кашицу от двигателей. Когда вернулся, его место уже заняла тучная женщина, а соломенный чемодан исчез. Человек тотчас понял, что его похитили не ангелы, а выкрали враги. Они были повсюду, прятались в каждом закоулке, в каждой трубе и за каждым лепным орнаментом на «Затмении», а затем внезапно вырастали в натуральную величину. Они были плебеями, от них пахло сыром. Они были навьючены детьми и огромными свертками. Чемодан исчез — украли основное и жизненно важное. И его враги сделали это осознанно, ведь поступок идеально вписывался в их извращенную философскую систему.
В прачечной рассвета пароход безутешно кричал от горя, причиненного ему людьми.

В темноте алели таверны и лавка старьевщика, еще не закрывавшего ставен. Этот грот, глубоко вмурованный в каменную стену, обдавал улицу тошнотворным дыханием. Жалкие висельники вяло покачивались на крючках над сапогами из потрескавшейся, затвердевшей кожи, развалившимися туфлями-лодочками и крапчатым, пожелтевшим, пыльным бельем, сваленным грудой в картонные коробки. Долгие годы нищеты воплотились в этих отбросах, которые тайные драмы и трагедии наделили неистовой, трогательной душой. Все они словно вопили.