Большая телега

- Все пять тысяч жителей вышли на улицы?- понимающе спросил я.

• Вы знаете, по моим ощущениям, в праздники их становится гораздо больше.- Уильям почему-то перешел на шепот.- Говорят, что жители Отранто так любят повеселиться, что в праздники воскресают наши мертвые- все, кто жил и умер в Отранто с тех пор, как Фердинанд Арагонский начал строить здесь замок. С виду их не отличишь от живых, даже одеваться они научились так, чтобы не привлекать внимания. И вино пьют, как будто живехоньки, и леденцами хрустят. Только ночью, когда настоящие горожане расходятся по домам, эти, как потерянные, бродят до рассвета по пляжам, ждут, когда им будет позволено исчезнуть... Впрочем,- добавил он, иронично заломив бровь,- есть мнение, что это просто жители окрестных селений, которые приезжают на наши праздники, а потом гуляют ночь напролет, ожидая, пока выветрится хмель, чтобы можно было сесть за руль и отправиться домой.

Я послушно встал и пошел к нему. Когда я приблизился на расстояние вытянутой руки и остановился, потому что куда уж ближе, старик одобрительно улыбнулся, зачем-то приложил палец к губам – дескать, помалкивай – воздел руку к небу и энергично ею взмахнул. Я помню, успел снисходительно подумать, что такой залихватский бессмысленный жест подошел бы провинциальному фокуснику, но тут раздались звуки органа, первые аккорды той самой фуги, которая не то До, не то Ре, а может и вовсе Соль мажор, и я застыл, как громом пораженный. Поначалу, помню, пытался сообразить, откуда она звучит теперь, когда чемодан закрыт, а потом уже ни о чем не думал, только стоял и слушал, только был.

Старый баянист, тем временем, подхватил свой чемодан и с прытью, какой не ожидаешь от человека его возраста и комплекции, широкими, как прыжки, шагами удалился в сторону моста. Но музыка не становилась тише, и когда старик совсем скрылся из вида, она продолжала литься, пока не добралась до коды.

Я еще какое-то время стоял у Васеркирхе, счастливый и опустошенный, вспоминая, кто я такой, откуда здесь взялся, и что, собственно, означает «здесь», а потом, наконец, вспомнил, развернулся и улетел.

"А если довериться инстинктам, чутье безошибочно приведет тебя в старый город. В организм среднестатистического взрослого горожанина встроен компас, который в любом незнакомом городе безошибочно указывает на центр; другое дело, что ориентироваться по этому компасу удается, только если тебе все равно куда идти. Цель сияет так ярко, что не видно ведущий к ней путь, а когда цели нет, путь — как на ладони. Это только на словах простое правило, а на деле хрен ты им воспользуешься на практике, разве только в пять тридцать утра, когда никакой цели быть не может, даже теоретически."

Бессонница - превосходная штука, если отрешиться от телесных неурядиц и сосредоточиться на дивным образом преобразившейся реальности. Когда голова превращается в колокол, уличный шум разноцветными кляксами хлюпает в ушах, а глаза звенят от солнечного света, это не только мучительно, но и чертовски познавательно. Не так уж часто удается видеть сны наяву, грех не воспользоваться. В таких случаях важно идти, не останавливаясь, но и не ускоряя шаг, избегать резких движений но и полной неподвижности не допускать - если, к примеру, сесть на лавку, можно заснуть окончательно и бесповоротно, а потом столь же окончательно и бесповоротно проснуться, и какой тогда смысл.

– С рыбами вечно так, – невозмутимо продолжал кудрявый. – У меня есть рыба, которая знает цены на кофе в Никарагуа, и рыба, которая знает дату грядущей кончины любого из правящих сейчас королей. Есть рыба, которая держит в уме расписание лондонских автобусов, и рыба, осведомленная обо всех музыкальных новинках будущего месяца. Вон та красная всегда в курсе, какая будет погода – завтра и через неделю, и даже следующим летом. А белая, которая висит под потолком, отлично разбирается в рынке ценных бумаг. Если бы хоть раз удалось ее разговорить, был бы я сейчас миллионером. Но рыбы всегда молчат. Такова их природа.

– Наши тени там остались.

– Где – «там»?

– В воде, – она почему-то перешла на шепот. – Честное слово. Ты уже отошел, а твоя тень осталась на месте, и она обнимает мою, хочешь, сам посмо… Ой, нет, все! Уже исчезли, опустились на дно. И теперь ты обнимаешь меня где-то там, глубоко-глубоко, под толщей зеленой воды.

Я, помню, сказал, что обниматься лучше над водой, тут же подкрепил слова делом и, наконец, увел ее с моста. А историю про тени, которые остались в воде, запомнил – хоть и банальный сюжеt...

. И конечно, я во всеуслышанье заявила, что не умру, пока их не издам. И теперь начинаю понимать, что это неосторожное заявление вполне может обречь меня на принудительное бессмертие. Ну, хоть черное пятно над левой бровью пока не появилось, и на том спасибо.

– Для вас, по-моему, бессмертие не катастрофа, – говорю я. – Из вашего ума еще поди выживи, скучно вам тоже нескоро станет, а характер у вас и так не подарок, хуже, небось, не будет.

– Да я не то чтобы против, – вздыхает Ирина Рувимовна. – Но не такой же ценой! Я решительно отказываюсь жить в мире, где саги о людях из Кошачьей долины до сих пор не изданы по-русски. Но именно в таком мире я и живу. Это возмутительно!