1900. Легенда о пианисте

Земля — корабль, слишком большой для меня. И дорога слишком длинна.
Женщина слишком красива. И аромат слишком резкий. Музыку эту играть не под силу. Простите. Я не сойду на берег. Позвольте вернуться назад.

Меня всегда поражали такие вещи с картинами. Висят годами, затем, безо всякой причины, ни с того ни с сего, говорю, бамс, падают вниз. Висят они себе там, на гвозде, никто их не трогает, а они в какой-то момент, бамс, падают вниз, камнем. В абсолютной тишине, все вокруг неподвижно, даже муха не пролетает, а они бамс. Безо всякого повода. Почему именно в этот миг? Неизвестно. Бамс.

Те, кто сходил на берег, рассказывали о странной музыке и пианисте, у которого казалось 4 руки, такие ноты он выделывал.

«В глазах людей видно то, что они увидят, а не то, что они видели. Так он говорил: то, что они увидят.»

Не книги - они все хороши, - он умел читать людей. Следы, которые на них оставили места, звуки, запахи, родная земля, жизненные происшествия... Все на них написано. Он читал и с величайшей тщательностью расставлял, систематизировал, приводил все в порядок...

И когда они были детьми, ты мог заглянуть им в глаза и если бы присмотрелся внимательнее, уже тогда увидел бы ее, Америку, она уже тогда была готова сорваться, скользнуть вниз по нервам и крови, я знаю это, к самому мозгу и оттуда на язык, до этого самого крика (крича) АМЕРИКА, она была уже тогда в их глазах, в детстве, вся, Америка.

тексты настолько музыкальны, что и текстами-то их назвать трудно: это мелодия, меняющаяся в зависимости от канвы повествования.

«Путешествуя по миру, бываешь особо внимателен, все запоминаешь, а потом кладешь все это в миксер – и получаешь истории».

Он не играл — скользил.
Это было похоже на шелковое нижнее белье, которое соскальзывает с тела женщины, а он заставляет ее танцевать. Здесь были все бордели Америки, в этой музыке, но бордели класса люкс, там, где красива даже гардеробщица.

Ты сел играть не на ту скамейку: на этом пиано играет Бог/ Мой бог, ты видел эти дороги?/ Одних дорог там несколько тысяч, как вы умудряетесь выбрать одну/ И женщину выбрать/ Дом, землю, которая стала бы вашей, пейзаж — наслаждаться, уход из жизни/ Весь этот мир/ Этот мир вокруг, ты даже не знаешь его пределов/ И как он велик/

Не то, что я видел меня задержало/ А то, что не видел/ Понятно, братишка? Что не увидел… то, что искал я, но все напрасно, в бескрайнем городе все есть кроме/ Есть все/ Конца нет. И я не видел, где все кончалось. Света конец/

Они играли довольно долго, моя труба и его фортепьяно, последний раз, чтобы сказать все те вещи, которые вряд ли можно передать словами.

В течении 27 лет мир проникал на этот корабль и 27 лет он, на этом корабле, следил за ним. И крал у него душу.

Когда кто-то рассказывает тебе с абсолютной точностью, какой запах на Бертмэн Стрит, летом, когда только что прошел дождь, ты не можешь думать, что он сумасшедший только из-за глупого суждения, что он никогда не был на Бертмэн Стрит. Из чьих-то глаз, слов, он действительно вдыхал это воздух.

Однажды я спросил у Новечетно, о чем он думает, когда играет, и что видит, всегда гладя перед собой, в общем, где витает его разум, пока руки летают туда-сюда по клавишам. И он ответил: "сегодня я был в прекрасной стране, волосы женщин там источают аромат, повсюду был свет и полно тигров". Он путешествовал.

Это был танец с океаном, мы и он, сумасшедшие танцовщики, прекрасные, затянутые в вихрь вальса, на золоченном паркете ночи.

Новечетно, который играл не отводя взгляда от клавиш, казалось он находится где-то далеко, и пианино следовало за вонами.

Он играет музыку, которой не существует.

В глазах людей было видно то, что они увидят, а не то, что они видели. Так говорил Новечетно: то, что они увидят.

"Рассказать о войне - значит, предотвратить следующую войну"