Двери восприятия. Рай и Ад

"Мог бы ты, - спросила меня жена, - задержать внимание на том, что
"Тибетская Книга Мертвых" называет Чистым Светом?"
Я сомневался.
"Может быть, это не будет впускать зло, если ты сможешь удержать
внимание? Или ты все-таки не сможешь держать?"
Некоторое время я раздумывал над вопросом.
"Возможно, - наконец, ответил я, - возможно, смог бы, если бы кто-то
рассказал мне о Чистом Свете. Одному это сделать невозможно. Полагаю, именно
в этом - смысл тибетского ритуала: кто-то сидит все время и рассказывает
тебе, что есть что."

Мы любим себя до идолопоклонства; но мы себе также отчаянно не нравимся - мы находим себя невыразимо скучными. И с этой неприязнью к самим себе, с поклонением себе, превращенному в идола, связано имеющееся у всех нас желание - иногда подспудное, иногда осознанное и страстно выражаемое - избавиться от тюрьмы своей индивидуальности, с этим связан позыв к самотрансценденции. Именно этому позыву мы обязаны мистической теологией, духовными упражнениями и йогой - и ему мы, к тому же, обязаны алкоголизмом и пристрастием к наpкотикам.

Мужчины и женщины вокруг меня, даже разговаривая со мной, оставались лишь фигурами; я практически забыл, что они живы, что они не просто автоматы. Дружба всего лишь была невероятной традицией. Посреди их переполненных улиц и собраний я бродил один; и (если не считать того, что именно собственное сердце и ничьё другое я продолжал поглощать) был к тому же яростен, словно тигр в джунглях… Для меня вселенная оставалась лишена жизни, цели, воли, даже враждебности; она была одной огромной, мертвой, несоизмеримой паровой машиной, катившейся вперёд в своём мертвом безразличии, чтобы перемолоть меня, отделяя часть от части… Не имея никакой надежды, не имел я и никакого определённого страха - будь то страх перед человеком или же дьяволом. И все же достаточно странным образом я жил в продолжавшемся, неопределённом, истомлявшем страхе, дрожавший, малодушный, опасавшийся неизвестно чего; казалось, будто все в небесах сверху и на земле снизу принесёт мне вред; будто небеса и земля были лишь одними бесконечными челюстями пожиравшего монстра, в то время как я, трепеща, ожидал своей очереди быть поглощённым. 

Внешний мир - это то, где мы просыпаемся каждое утро нашей жизни, место, где
волей-неволей мы должны пытаться прожить. Во внутреннем мире нет ни работы,
ни монотонности. Мы посещаем его только во сне и размышлениях, и его
странность такова, что мы никогда не сможем отыскать одного и того же мира в
двух случаях, следующих один за другим. Что удивляться, следовательно, если
человеческие существа в своем поиске божественного, в общем и целом,
предпочитали смотреть внутрь! В общем и целом, но не всегда. В своем
искусстве не менее, чем в своей религии, даосы и дзэн-буддисты смотрели за
пределы видений, в Пустоту, и сквозь Пустоту - на "десять тысяч вещей"
объективной реальности. Из-за своей доктрины воплощенного Слова христиане
должны были бы быть способны с самого начала принять сходное отношение ко
вселенной вокруг себя. Но из-за доктрины Грехопадения сделать это им было
очень трудно. Всего триста лет назад выражение тщательного отрицания мира и
даже проклятия мира было и ортодоксальным, и понятным. "Нам не следует
изумляться ничему в Природе, кроме одного лишь Воплощения Христа." В
семнадцатом веке фраза Лаллемана казалась разумной. Сегодня в ней звенит
безумие.