Когда умерли автобусы

Знаешь это чувство, когда ты приходишь куда-нибудь, сидишь и спрашиваешь себя, что ты здесь делаешь? Вот и я так - все время смертельно хочу уйти. Где бы я ни был. Уйти куда-нибудь в другое место.

Мне было нужно что-нибудь, во что я мог бы верить. Большая любовь, такая, которая никогда не кончится, никогда меня не покинет. Психотерапевт выслушал меня с большим интересом и посоветовал купить собаку.

Назвать меня нацистом - это глупость несусветная. Всё равно, что сказать про персик, что он дебильный, или про галоген, что у него дела идут хреново.

У него не было будущего. У него не было даже немедленного настоящего.

...я спросил ее, действительно ли она верит в Бога. Она рассмеялась. "Если ты спрашиваешь, знаю ли я, что Он существует, - сказала она, - то ответ: "Да". <...> Но если ты спрашиваешь, верю ли я в Него, то нет, совершенно нет".

Прихожу без радости, работаю без радости, ухожу без радости, как-то так.

Он [дед] всегда говорил маме, что она отвратительно меня воспитала, не подготовила к жизни как следует. А мама всегда извинялась и говорила, что она-то как раз подготовила, только жизнь сегодня совсем не такая, как когда-то. Уже не нужно делать коктейль Молотова из денатурата и гвоздей, не нужно уметь убивать за кусок хлеба - достаточно уметь радоваться жизни...

Мама говорит, что мне надо обучаться самостоятельно, так что в школу я больше не хожу. Но папа мне не раз говорил, что все, чему учат в школе, — вранье и чушь. А изучать вранье и чушь самостоятельно у меня нет сил, вместо этого я планирую разобраться с муравьями.

Ничто не может разрушить связь между нами, ничто не может ее разрушить, — именно это я и говорил, — Господи, как я мог быть таким идиотом.

Красота спящего времени неописуема. Даже самому себе я не могу объяснить, что именно мы чувствовали тогда. В мире, лишенном времени, нет места объяснениям — мы просто как будто на секунду получали возможность увидеть жизнь такой, какая она есть на самом деле, — прозрачной и чистой, не замутненной липкими стремлениями и желаниями.

Нет ничего стопроцентного — так она всегда говорит, — только девяносто девять и девять десятых процента, за большее никто не может поручиться.

...для умения радоваться жизни надо знать, что такое горе. А иначе эти радости ничего не стоят.

Он колебался несколько секунд; в целом жизнь виделась бессмысленной, но частностями он был вполне доволен — не всегда, но довольно часто. Он хотел жить, действительно хотел, вот и все.

...бывают такие вещи, которые никогда не обнаруживаются...

Мой психотерапевт выслушал меня с большим интересом и посоветовал купить собаку. Я с ним расстался.

Да пусть Барт Симпсон подохнет — чтобы я двинул друга молотком по голове?!

Я знаю, что с тех пор мы все пытаемся усыпить время.

Я никогда не говорила ему, что люблю его, а ведь нам было так хорошо вместе, а сейчас, когда его уже нет рядом, я, может, и говорю ему «я люблю тебя», но это не имеет никакого значения, потому что некому слушать. Видно, всё сразу не бывает. Такова жизнь.

Дырочки на проездном по-прежнему выглядели просто дырочками.

Он всегда говорил маме, что она отвратительно меня воспитала, что она не подготовила меня к жизни как следует. А мама всегда извинялась и говорила, что она как раз подготовила, только жизнь сегодня совсем не такая, как когда-то.