Роксолана

Узнавала свои воспоминания, как навеки утраченных людей, и дом родительский приходил к ней из-за вишневой зари, может, разметала его буря, источил шашель, покрыли мхи, а в памяти продолжал светиться медом и золотом – единственное место для ее бессмертия и вечности. И когда уже не будет ее собственной памяти и ее воспоминаний, тогда появится чья-то память о ней и воспоминания о ее воспоминаниях – и в этом тоже будет залог и обещание вечности, ибо человек приходит на землю и под звезды, чтобы навеки оставить свой след.

Ненависть пожирала ее. Ненависть к человеку, который возвеличил, поднял, поставил над всем миром. Поставил? Втоптав в грязь и кровь? Бросив в рабство, чтобы потом поднять до небес? Но даже миг рабства не забудется ни на каких высотах и никогда не простится. Ночь над садами Топкапы, над холмами и долинами, над водами, над Стамбулом, над всем миром, падают звезды, летучие мыши проносятся в темном теплом небе, будто скорбно-печальные азаны муэдзинов с высоких минаретов. Муэдзины, выкрикивая молитву, затыкают себе уши пальцами. Заткни и ты, чтобы не слышать голосов мира и сурового голоса судьбы. В этих дворцах правде и чуткости никогда не было места. Все попытки Сулеймана проявить чуткость к ней были неуклюжими и неискренними. Ее веселье, песни и танцы тоже были ненастоящими, напускными, обманчивыми. Разве может человек петь всю жизнь, будто беззаботная птичка? Пристанище зверей, убежище палачей, приют развратников, кровожадных упырей, молодых и старых ведьм – вот что такое Топкапы. Султан, замотанный в свой огромный тюрбан, был спрятан от людей и от самого себя, а она была словно его душа и всю жизнь пыталась творить добро, а теперь устала от добродетельности.

Когда проходила ночью темным бесконечным мабейном, показалось, что наступила на лягушку. В старых покоях валиде под коврами водились гадюки. В разбитые окна влетали летучие мыши и совы, по запустелым помещениям гарема слонялись голодные дикие звери, бежавшие из клеток. И она – как израненный зверь. Стон и плач умерших сыновей был у нее в душе, не затихал, не давал передышки, к ночному зеленоватому небу возносила она свою память о своих детях и проклятье к луне, к ее сиянию, ткавшему тонкую иллюзорную сеть, которая навеки соединяет мертвых и живых, безнадежность небытия и всемогущую вечность сущего. Султан умер безвременно, и умерли все ее надежды, и пустота, страшная и повсеместная, восторжествовала теперь, а посередине, будто клубок золотого дыма, плавал отцовский дом – недостижимый, навеки утраченный не только ею, но и всем человечеством, памятью, историей, веками. Вот где ужас! Может, и вся ее жизнь – сплошное зло. Только в зле мы искренни, а не в добре.

Самой себе она напоминала сказочную птицу шебавиз, которая ночью, свесившись вниз головой, стонет, тужит по дню, а днем не может дождаться ночи, чтобы снова отдаться во власть своей кручины. Рвалась мыслями в прошлое, а сама увязала по самую шею в этой жизни, ранила свою душу. Мир понурого султанства. Сплошные острия вершин, бездонные пропасти, пышные ямы ночного зла. Служила ночному злу, была его пленницей, рабыней, хотя казалось порой, что служит красоте, стоит над ней точно так же, как султан стоит над своими янычарами и пушками. Что связывало ее с султаном? Страх? Зависимость? Судьба? Бог? Или только сыновья? Людей объединяют суеверия, а волнуют только страсти. Ее страстью были ее дети, ее сыновья. Теперь уже трое из них лежат в глиняной стамбульской земле, покоятся в роскошных гробницах возле роскошной мечети, поставленной в память о них, – может, было бы лучше и ей лечь с ними и не мучиться больше? Все равно прошлого уже не вернешь, а будущее от тебя не зависит. В прошлом – горе, таинственность и непостижимость, а в будущем – еще большая таинственность и страх, который не преодолеет даже самый величайший разум. Разум только тогда становится твоим оружием, когда ты знаешь врага, которого должен одолеть, ведь и жизнь, собственно, – это не что иное, как умение распознать врага и победить его, уничтожить, восторжествовав над ним. Но смерть – не тот враг, которого можно победить. Шесть раз наклоняла Роксолана будущее к своим детям, словно ветку древа жизни, а уже трижды ускользала эта ветка из рук, и оставалась молодая вельможная женщина, будто побирушка на паперти, в лохмотьях напрасных надежд и невысказанных жалоб, обреченная лишь созерцать и ждать новых смертей.

Так кто же господствовал над ее судьбой? Бог? Но почему он такой немилосердный? Дьявол? Но зачем он дал ей вознестись? Люди? Они мешали всем силам, добрым и злым, и делали это неразумно и преступно. Ангелы? Их она никогда не видела и не верила в то, что они существуют. Что же тогда остается? Случай? Нет, она сама, ее воля, ее отчаяние. Каприз судьбы? Султан всю жизнь шел через кладбища, она вынуждена идти через могилы своих детей и могилы своего народа. Неизбежность, от которой она хотела спастись, даже сменив веру, будто султанскую одежду или украшения, которые она меняет по пять и по десять раз на день. А чего достигла? Никуда не денешься, не убежишь от своих начал, своих истоков, ибо человек начинается как река, но от воды отличается тем, что обладает памятью – этим величайшим наслаждением, но и тягчайшей мукой одновременно.