Жажда жизни

от автора

Встаю каждое утро в одно и то же время, к половине девятого стараюсь сесть за стол, работаю без перерыва до половины первого или до часа дня. Затем съедаю сэндвич с сыром, выпиваю чашку чая и на протяжении часа занимаюсь физическим трудом. После этого возвращаюсь к письменному столу, работаю до шести вечера. Я не верю во вдохновение. Верю только в то, что ты работаешь и не думаешь больше ни о чём. Ты пишешь и пишешь, и в конце концов получится что-то хорошее.

Винсент получил жалование за апрель. Он сходил в Вам, купил на 50 франков провизии и разделил ее между шахтёрами. Этого хватило углекопам на 6 дней. Потом им пришлось бродить по лесам и собирать в лесу ягоды и коренья. Люди охотились за любой живностью - за крысами, сусликами, улитками, лягушками, ящерицами, кошками и собаками, только бы чем-нибудь набить желудок и заглушить постоянный мучительный голод. Скоро во всей округе не осталось ни кошек, ни крыс. Винсент написал в Брюссель, моля о помощи. Ответа не последовало. Углекопы вынуждены были сидеть сложа руки и смотреть, как их жены и дети умирают с голоду.

– Послушай, старина, – сказал Тео однажды вечером. – Как тебя зовут?
– Винсент Ван Гог.
– А ты уверен, что не Жорж Сера и не Поль Гоген?
– Черт побери, к чему этот разговор, Тео?
– Уж не думаешь ли ты, что в самом деле сможешь стать Жоржем Сера? Пойми же, с тех пор как создан мир, существует только один Лотрек, а не два. И, слава богу, один—единственный Гоген!.. Глупо с твоей стороны подражать им.
– Я не подражаю. Я у них учусь.
– Нет, подражаешь. Покажи мне твое последнее полотно, и я скажу, с кем из них ты вчера встречался.

– Винсент, – заговорил он наконец, – я удивляюсь самому себе, но должен признаться, что эта женщина мне почти нравится. Сначала она показалась мне ужасной, но есть в ней нечто такое, что западает в душу.
– Почему же вы удивляетесь себе?
– Да потому, что она не должна мне нравиться. Тут все неправильно, все до последнего штриха! Если бы вы хоть немного поучились в художественной школе, вы бы изорвали этот набросок и начали все снова. А все—таки женщина чем—то меня трогает. Я готов поклясться, что где—то ее видел.
– Может быть, вы видели ее в Боринаже? – простодушно спросил Винсент.
Питерсен бросил на него быстрый взгляд, чтобы удостовериться, всерьез он говорит или шутит.
– Да, пожалуй, так оно в есть. Она ведь у вас безликая. Это не какая– то определенная женщина, а жительница Боринажа вообще. Вы ухватили, Винсент, самый дух, самую душу шахтерских женщин, а это в тысячу раз важнее правильной техники рисунка. Да, мне нравится ваша женщина. Она мне что—то говорит.

– Ты создан не для любви. Твое призвание – это работа.
– Работа? Чушь! Я был безумцем! Какой толк в этих сотнях полотен? Кому они нужны? Кто купит их? Кто скажет мне хотя бы скупое слово похвалы, кто признает, что я сумел понять природу и передал ее красоту?
– Придет день, и весь мир признает это, Винсент.
– Придет день... Это пустая мечта! Вроде мечты о том, что когда– нибудь я стану здоровым человеком, что у меня будет дом, семья, что моя живопись даст мне средства к существованию. Я пишу уже восемь долгих лет. И за это время никто не пожелал купить у меня хотя бы одну картину. Я был поистине безумцем.
– Да, но каким чудесным безумцем! Когда тебя не будет на свете, Винсент, мир поймет, что ты хотел сказать. Полотна, которые ты не можешь продать сегодня за сотню франков, будут стоить миллионы. Ах, ты смеешься, но я говорю тебе правду. Твои картины будут висеть в музеях Амстердама и Гааги, Парижа и Дрездена, Мюнхена и Берлина, Москвы и Нью—Йорка. Им не будет цены, потому что никто не захочет их продать. О твоем искусстве, Винсент, напишут целые книги, из романов и пьес люди узнают о твоей жизни. Там, где сойдутся хотя бы два человека, любящие живопись, имя Винсента Ван Гога будет священно.