Особняк

Девицей довелось побывать на американской выставке. Это было приметой перестройки: падение железного занавеса, более лояльное отношение на всех уровнях ко вчерашним непримиримым врагам. Они там заговорили о социализме с человеческим лицом (лицо Горбачова имелось в виду, как иначе). Мы, давно и прочно влюбленные в Америку через пару лет запоем : «Гуд бай, Америка». Официальный совок, дотянувшись до сказочной Страны Снов, неуловимо и мгновенно опошлит ее. Не выдерживает Алый Парус Мечты столкновения с грубой реальностью. Даже и доброжелательно, в целом, настроенной. Блекнет и обвисает тряпкой.

И все же, к выставке. Среди прочего, был там книжный раздел, где смышленые американские парни демонстрировали хорошо изданные книги русских писателей, переведенные на английский.

• Любите русскую литературу? - спросил один из посетителей.
• О, да, я много читаю ваших писателей, хочу понять загадочную русскую душу.
• Кого, например?
• Достоевского.
• Достоевский не актуален, хотите понять — читайте Булгакова.

  Уму непостижимо, какие мелочи порой оказывают на нас самое серьезное влияние. Как этот вот, краем уха услышанный диалог., невольно сформировавший приоритеты. Всю жизнь после читала американских булкаговых. С американскими достоевскими если и сталкиваясь, то болью и ожогом, как случилось это со стайроновым «Выбором Софи», на долгие годы компактно разместившим внутри автономного концентрационного лагеря на одну персону. Это сейчас к тому, что Фолкнер — писатель достоевского типа. Из тех, кого старательно обходила. Частью из душевной лени (такое чтение — серьезная работа). Частью от страха (см. выше).

  Сложносочиненные и сложноподчиненные тягучие, как патока, предложения, обремененные огромным количеством придаточных. Неудобочитаемые, как и положено такого рода литературе. Но неуловимо завораживающие, как ей и положено. Неспешно разворачивающаяся перед глазами картина жизни поселка, а после маленького городка. С заездом совсем ненадолго в Мемфис — город покрупнее и Нью-Йорк (но то совсем уж точечно). Маленький человек, вступающий в единоборство с Ними. Нет, не паранойя, а если и она, то другого сорта, это не : «Я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил», это метьте выше. Тут прямиком к единоборству со множеством американских богов, единственно к кому испытывая почтение — к Старому Хозяину (который «наказывает, но шуток не шутит»).

  И бедный человек здешний не хуже ветошки. В кабаке пьяно исповедоваться незнакомцу — это вряд ли. А вот взять ружье с парой парой патронов, да засесть в кустах, поджидая, пока мимо пронесется на взмыленном чистокровном жеребце хозяин жизни, имевший неосторожность слишком уж как-то жестоко и несправедливо обидеть, это пожалуй. И выждать после тридцать восемь лет, чтобы отплатить другому. Родичу, который мог попытаться помочь, да предпочел ничего не сделать. Они как-то очень автономно живут под присмотром Старого своего Хозяина. Не пытаясь заделывать им всякую щель в мироздании («истлевшим Цезарем снаружи заделывают дом от стужи»), но оставляя за ним право все видеть и вмешиваться при необходимости.

  Это очень Достоевский. Там есть одна сцена, очаровавшая и влюбившая меня насмерть. Сто пятьдесят долларов, которые небогатый и живущий внутри пуританской морали, но обладающий несомненным чувством собственного достоинства человек, приносит элитному дизайнеру галстуков Алановне (да, вот так, запросто весь бомонд ее и называет, все, кто есть кто-то и по галстуку «от Алановны» свои — хозяева жизни, безошибочно опознают своих. В.К. (Владимир Кириллович, еще один реверанс) Рэтлиф попал к ней случайно. И купить галстук за семьдесят пять долларов то же примерно для него, что для меня Ламборджини — прекрасно, но бессмысленно, он в жизни дороже пятидесяти центов не покупал галстука. Да вообще не носил их.

  Дело, однако, сделано, галстук уже надет и он великолепен. Щепетильность диктует единственно возможный вариант развития событий — оплатить. В.К. Пытается отдать, Алановна смеется и отвечает, что это — ее подарок человеку из Миссисипи с русскими корнями, который торгует швейными машинками и сам себе шьет замечательные рубашки. Таких дорогих подарков настоящие мужчины от полузнакомых женщи не принимают. Рэтлиф настаивает. Женщина чиркает зажигалкой и подносит деньги к пламени: ни нам, ни вам. Вспомнили аллюзию? Угу, я тоже. Только кончается там иначе. За то и люблю американцев..

Первый абзац Фолкнера - и я уже там, в Джефферсоне, хожу улицами, заглядываю в окна, присматриваюсь к жителям. Наблюдаю вместе с рассказчиком-коммивояжером как сироту Сьюзен Рид впервые в 5-тилетнем возрасте приводят в парикмахерскую, как она артачится и дичится, пока Пинкертон, названный так мальчишками в первые дни прибытия в город, 15 минут успокаивает девочку и заводит к себе в парикмахерскую на глазах у удивленных брадобреев и посетителей, не привыкших к разговорчивости Пинкертона. Я становлюсь свидетелем, как девочка растет, подрастает, становится нахальным подростком, а сердце парикмахера отдано ей - он выглядывает ее у окна, когда Сьюзен идет в школу или возвращается из нее, покупает ей подарки на Рождество... Весь город замер, отводя глаза, не решаясь напрямую поведать Пинкертону, какая дурная слава идет о девчушке, а он и не замечает как бы вовсе.
Такой небольшой рассказ, а целая история. Убеждаюсь в очередной раз, что из любого рассказа Уильяма Фолкнера можно было бы написать роман. И как жаль, что нечитанное у него заканчивается со временем...

Подошла к концу трилогия о Сноупсах. И хотя не могу назвать это лёгким чтением, все равно стало грустно в финале. Многие персонажи уже стали привычными завсегдатаями моих летних вечеров.
Как-то странно даже прошаться с Рэтлифом, Линдой, Гэвином. Они для меня стали главными героями этого романа. Это их глазами я смотрела на Флема, их чувства побуждали снова и снова возмущаться деяниями этого новоиспечённого (хотя к третьей книги это слово может и неуместно уже) буржуа.
"Флему Сноупсу, пришлось самому добывать и то и другое, тащить, выдирать и выцарапывать, так сказать, из твердой, упорной, неуступчивой скалы, и к тому же не просто голыми руками, а одной рукой, тогда как другой голой рукой надо было обороняться, защищаться, пока он выдирал и выцарапывал то, что ему нужно,-" хорошая, правильная цитата. Вот только не стоит жалеть Сноупса. Потому что все слова сказанные в ней, надо понимать буквально, а это уже, согласитесь, совсем невесело.

"Особняк" - это подведение итогов. Причём такое впечатление, что все стараются собрать в кучку свою жизнь и свои грехи. Кроме, пожалуй, Флема. Он знает, что обречён. И если раньше делал попытки отстрочить судный день, то теперь он смирился. Сноупс смирился? В это трудно поверить. Я и правда не понимаю его поведения. Возможно, он до последнего не верил в судьбу, или не верил в Минка.

Минку здесь уделено много внимания. Мы вновь, теперь уже с ним проходим весь этот путь к убийству Хьюстона и далее. И перед нами не просто убийца, а человек, который отчаялся, запутался. Нищета и невозможность прокормить семью сделали из трудяги хладнокровного преступника. Но "он понял, что человек все может вынести, если он спокойно и просто откажется что-нибудь принять, признать, чему-то поддаться."
И он выдержал. Он столько лет выдержал в тюрьме, лелея одну-единственную мечту. Простой, тщедушный человечек, почему именно он смог победить Флема Сноупса? Подобное убивают подобным? Но его даже за настоящего Сноупса не считали.

Да, без Сноупса это уже не тот Джефферсон. Его завоеватель повержен, уничтожен. Его больше нет. Вот только всё ли так просто?

Это последняя, завершающая книга Трилогии, которую сам Фолкнер считал вершиной творчества наряду с "Шум и Ярость".
Во второй книге читатель во всех деталях увидел и убедился, что на американском Юге прочно укоренилось буржуазное корыстолюбие и все, что способствовало его успешному развитию. Старший сын Эба Сноупса - Флем в силу своей абсолютной безличности, стал "завоевателем" и прочно уселся в кресло президента Земельного банка. Человек, не знакомый с такими понятиями, как мораль и честь, к тому же, он напрочь лишен чувств и эмоций. И чем больше проникаешь в его лживую и хитрую сущность, то становится понятна задумка Фолкнера: Флем - это не живой персонаж. Он - Зло, облеченное в человека, чтобы читатель мог визуально его видеть.

Сытый и довольный Флем, паразитирующим взглядом обводящий Джефферсон и его жителей, не знает какой рок над ним навис и чей удар станет последним. Сила денег, почти не знающая границ или смертельная обида каторжника Минка, который вырвавшись на свободу жаждет мести? И если при этом ему помогает еще и Линда, повзрослевшая падчерица Флема, то власть денег перестает быть абсолютной.
Кстати, Линда - один самых интереснейших персонажей Фолкнера. Сильный характер, пусть и выражается это в ее фанатичности и самоотрешенности. После смерти мужа-коммуниста, она вступает в ком.партию и тем самым теряет всю связь с самой собой. Это бесподобно передано символически - ее увечье после войны в Испании, глухота, то есть полная изоляция, разрыв с миром.

Вообще-то, Фолкнеру не свойственно проявлять себя, собственное мнение и отношение к своим героям или сюжетным перипетиям, но с Линдой нет-нет, да слышен его голос. Чувствуется, что он к ней благосклонен, уважает и выделяет, но все же он ей сильно сочувствует и, скорее, считает жертвой идеи, чем борцом за нее.

Роман безусловно хорош в целом. Но финал... он венец! Он очень эффектно продуман и представлен. Флем владеет всем, о чем мечтал. Живет в особняке, плотно упакованный в грязные деньги. Холодный и расчетливый тип, не привыкший к поражениям, оказывается слишком уязвим для Минка Сноупса - нищего родича, который не смог простить Флему свою разрушенную жизнь.

* Мелкие разрозненные мыслишки, взятые в круглые скобки.

В конечном итоге трилогия о Сноупсе (Сноупсах? Сноупсе? Если о Сноупсе, то о каком именно? Если о Сноупсах, то о каких характерных чертах этого клана в частности; вообще, есть ли что-то, что так уж сильно отличает Сноупсов от остального йокнапатофского населения, помимо толков и домыслов жителей маленького городка под названием Джефферсон, ставших свидетелями жизненного цикла этого семейства); так вот - в конечном итоге трилогия о топосах ("Деревушка"-"Город"-"Особняк), трилогия, в названия составных частей которой вынесены места, разговаривает с нами и сама с собой в первую очередь о природе времени.

Многократно говорилось, что Фолкнер (опять-таки в конечном итоге, хотя с какой стати мы занялись подведением итогов?) весь об этом - о времени, о его относительности и непостижимости, о его тотальной власти, равно как и о том, что его - времени - просто-напросто не существует. Даже Минк Сноупс, который, казалось бы, большую часть своей жизни оказался во власти времени (ведь тюрьма в частности и любое ограничение в целом вовсе не имеет дел с концепциями свободы и несвободы; что такое, в конечном счете, свобода? Искусственное понятие, созданное людьми для того, чтобы по каким-то формальным признакам различать между собой разнообразные состояния человека (свобода/несвобода/духовная свобода при несвободе физической/ect.); время, с другой стороны, вроде бы есть - несомненно). Однако этот самый Минк Сноупс, который должен был на своей шкуре ощутить весь ужас несомненного существования времени, большую часть (неужели опять будет слово время - нет, давайте заменим) своей жизни (вещь более объективная - уж в существовании жизни и не-жизни сомневаться не приходится) времени просто-напросто не замечает: не считает, ничего не ждет.

В этом смысле Флем Сноупс, этот титан, о котором в другой трилогии, возводящей искусство дельцов в ранг чего-то поистине нечеловеческого и божественного (но делец ли Сноупс; быть может, для его ремесла нужно иное название), мог бы написать Драйзер; Сноупс, этот непостижимый и потому до дрожи пугающий джефферсонских обывателей не человек, но - образ; этот истинный, вечный, архетипический и непреходящий Сноупс - просчитался. Глупый невинный каламбур: считал время и - просчитался, проиграл (проиграл ли - другой вопрос.

История стяжательства в конечном итоге (все-таки да, это подведение итогов: будучи свидетелями персонального конца света, мы всегда берем на себя роль судей) оборачивается историей одержимости; даже не историей - одой этой самой одержимости. Портрет Минка, который будто бы создан для того, чтобы находиться в ряду синонимов в словаре английского напротив слова obsessive, выписан потрясающе (и это при том, что он - единственный из героев, чьи имена вынесены в названия глав, который ни разу не говорит о себе от первого лица). Флем тоже не оказывается в ряду рассказчиков - но там и рассказывать нечего; точнее - некому: главный Сноупс так и остается существом, до конца не идентифицируемым. Что это было: человек без свойств, персонификация определенных черт, само зло во плоти - не ясно (да и не важно).

Другое дело - Минк: разум, сузившийся до размера атома, в котором сконцентрировалось одно-единственное желание; разум, остающийся разумом, несмотря на одержимость. Строго говоря, одержимость- не безумие. Это, скорее, последний инструмент инстинкта самосохранения, последнее, что разум и подсознание пускают в ход для того, чтобы тело, являющееся их оболочкой, продолжало ходить, дышать, ect., ect., ect. Одержимый живет максимально отстраненно и скупо - без излишеств, живет и побеждает (хотя о победе речи быть не может: на что одержимому жизнь, когда потерян предмет одержимости?)

Гимн ли это одержимости? Наврядли.
Ода ли одержимости, убившей время? Очень может быть.

Только фотографии остались от пилотов, от их умения водить самолёты, сбрасывать бомбы, пикировать на противника. Только фотографии живы, а люди - нет. И им нет дела до удивления потомков, как можно было воевать на таких машинах - "из проволоки, дерева и парусины", без парашютов.

Только мертвы они не потому что погибли, а потому что вообще воевали. Когда "блеснет на мгновение громовая слава" народу придётся испытать худшее, чем смерть, ибо "смерть - вовсе не обязательно тот вековечный покой, о котором им когда-то рассказывали".

Вообще-то это рассказ о любви. Но во время войны любовь приобретает тёмный и грязноватый оттенок. Не только воины гибнут, "но девушки и верные жены - они все умерли в один день: четвертого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года". Фолкнер утрирует, но эта тяжесть оправдана - ведь война должна ужасать, а не вызывать чувство романтических приключений. Любовь, измены, ревность, месть - всё гипертрофировано на войне, "всё серьёзно" - и серьёзность вышибает мозг не хуже пули.

Немцы наступают, кругом всё взрывается, а герой романа следует за собакой, чтобы накрыть с поличным неверную любовницу и неверного друга, которые предаются любви, опять же несмотря на окружающий ад. Круговорот любви и смерти в природе, вспышки отваги на почве любви не к родине. Вообще-то местами рассказ даже улыбку вызывает, горькую и чёрную. Спумер в женском наряде возвратившийся в часть, чтобы получить назначение в "прачечную", чтобы выжить, но остаться мёртвым. Сарторис, отдающий себе отчёт в том, что ночная эскадрилья "кэмелов" это абсурдное и безумное самоубийство, но делать то что? Он кажется довольным, что ему удалось "проучить" Спумера, доволен тем, что тот останется выжившим после всего этого. Похоже, жить с этим гораздо труднее, чем быть мёртвым.

Фолкнер – уважаемый и любимый многими писатель. К чтению его произведений я подхожу со всей серьёзностью, так как автор поднимает в своих произведениях сложные социальные и актуальные темы.
Роман «Особняк» нельзя назвать самой известной и успешной работой в творчестве Фолкнера, но он по праву считается достойным.
Тема преступления и наказания, тема лишения свободы и человеческой выдержки проходит через всю книгу. Мне давался тяжело этот роман. Особенно когда писатель озвучивал сроки заключения. Я видела эти цифры, и у меня отваливалась челюсть – лучшая часть жизни за решёткой проходит у преступников!

Появление самолетов было почти таким же прорывом, как полеты в космос. Пилотов обожали, они были кумирами. Но люди всегда люди - и покорение воздушного океана очень быстро нашло себе военное применение. Со всей последующей бессмысленностью взаимного истребления.

Фолкнер написал потрясающе разноплановый рассказ. В первую очередь речь идет о, так сказать, "вьетнамском синдроме" Первой мировой, о том, как тяжело вновь привыкать к мирной жизни после четырех лет войны. Во вторую о том, как тщетны человеческие страсти и порывы на войне. И в третью о том, как мелочны люди.

А летали они на "кэмелах".

И зверь с умолкшими винтами
Повис пугающим углом...
Ищи отцветшими глазами
Опоры в воздухе... пустом!

Уж поздно: на траве равнины
Крыла измятая дуга...
В сплетеньи проволок машины
Рука - мертвее рычага...

А. Блок, "Авиатор"

По словам Эриха Фромма, основополагающая проблема философского мышления западного мира: является ли человек по существу злым или порочным или он добр по своей сути и способен к самосовершенствованию. И если это верно, то Фолкнер – один из главных философов Запада. Потому что все его книги: от ранних, пробных рассказов до зрелых «великих» романов, - суть истории человеческого духа, находящегося в конфликте с самим собой, «ибо ничто иное не стоит описания, не стоит мук и пота».

Трилогия о Сноупсах – а «Особняк», опубликованный в 1959 году, это заключительный роман трилогии, первая часть которой ( «Деревушка» ) была написана ещё в 1940 году, продолжение ( «Город» ) спустя 17 лет - одно из самых сложных исследований человеческой природы и одновременно самых понятных, «простых», если такой эпитет в принципе применим к произведениям Фолкнера. Теперь, когда я дочитала трилогию до конца, можно менее эмоционально и более содержательно - следует надеяться – рассказать о произведении в целом.

В сущности, центр трилогии, её содержательная часть - это история взлёта и падения семейства Сноупсов, но как всегда у Фолкнера - роман намного больше, чем его сюжет. Сноупсы и сноупсизм как явление - это олицетворение и воплощение буржуазного стяжательства, символ «упорного и непреклонного хищничества», но свойственная творчеству Фолкнера интонация вопроса, не утверждение или мораль, а приглашение к размышлению, предполагает, что даже злу не чуждо и что-то хорошее.

Особенно отчётливо это сплетение в общий узор Добра и Зла предстаёт в романе в образе Минка Сноупса: с одной стороны, неуступчивый, озлобленный, хладнокровный убийца и одновременно вызывающий сочувствие, трудолюбивый фермер-арендатор, который сколько бы ни работал, обречён на нищету, «маленький человек» с обострённым чувством справедливости.

Но значительно интереснее другой персонаж, главный положительный герой Фолкнера – В.К. Рэтлиф, который в трилогии играет особенную, главную роль - того, кто должен противостоять злу. Критики и читатели иногда обвиняют Рэтлифа в бездействии, в слишком пассивной борьбе со сноупсизмом, но для таких натур как он (и как Гэвин Стивенс, идеалист-мечтатель) нет необходимости, да и возможности, «разрушать ужасное»; они созданы, чтобы «вступать в высокие градусы огня», выстоять и победить.

«Особняк», как уже говорилось, часть трилогии, но в сущности, его можно читать и как самостоятельный роман, поскольку здесь пересказываются многие события из предыдущих частей, но нужно учесть, что в таком случае читатель неизбежно теряет возможность взглянуть на одни и те же события с разных точек зрения. Так, например, в «Деревушке» история убийства Джона Хьюстона рассказывается от лица Рэтлифа, в «Особняке» ту же историю описывает виновник преступления, и предстаёт она совершенно в новом свете. Полифоническая композиция, те самые «тринадцать способов увидеть чёрного дрозда» - один из самых привлекательных и интригующих литературных приёмов у Фолкнера, поэтому неразумно, думается, отказывать себе в удовольствии и «пропускать» какую-либо из частей трилогии.

И в заключение... Романы Фолкнера - явления своего времени, абсолютно реалистичные и лишённые какого-либо характера аллегоричности, исключительно национальные истории - читаются сейчас как вневременной и всемирный образ человеческой судьбы. Они как благородное вино: хранят память о терруаре – далёком американском Юге – и с годами усиливают вкус. Но не философские и нравственные идеи или художественные достоинства и уникальный стиль произведений Фолкнера делают их близкими и понятными современности, а потому что книги его укрепляют сердца людей. За это и люблю…

Всю трилогию читала долго, упорно, вникая в многозначительны реплики и поступки героев, которые с разных сторон освещали события, саму жизнь сначала Французской балки, а потом маленького городка Джефферсон. Эти два места п=финанковой паутиной оплетал маленьких человечек с рыбьим лицом, жевавшим пустоту.

В "Особняке" автор почти отказался от этой системы прыжков между персонажами, отражения мира их глазами, сосредоточив все внимание читателей на двух главных фигурах - маленьком человечке с собачьей кличкой Минке Сноупсе и глухой Линде Сноупс Коль. Такие страсти творятся на страницах, многое подается читателям лишь намеками и обмолвками, ответы на какие-то вопросы я так и не нашла дальше в тексте... Все герои - они особенные, прочно врезающиеся в память. Типичная жизнь американского юга с не совсем типичными героями, а если они и типичны, то мое почтение Фолкнеру за мастерское описание. За "большие трагедии маленьких душ".