White Night

Боль — это часть жизни. Иногда значительная, иногда не очень — но в любом случае, это часть большой мозаики, мелодии, игры. Боль делает две вещи: она учит тебя, говорит тебе, что ты жив. Потом она проходит, оставив тебя изменившимся. Иногда она делает тебя мудрее. Иногда она делает тебя сильнее. Так или иначе, боль оставляет отметину, и все важное, что случается с тобой в жизни, в той или иной степени связано с ней.

— Вы двое были вместе, — она повернулась к Элейн. — Потому ты его и знаешь.
— Это было очень давно, — заверил я ее.
Элейн подмигнула мне.
— Но первая любовь не забывается, правда?
— Первая железнодорожная катастрофа тоже не забывается.

— Ты хоть когда-нибудь можешь обойтись без этих своих дурацких шуточек?
— Даже во сне бормочу лимерики. Черно-белые, разумеется.

— Не заставляй меня думать, — запротестовала Мёрфи. — Моя вера превыше.
Я ухмыльнулся.
— Вот видишь? Потому я не религиозен.

Приятно видеть, что время не властно над вашим студенческим юмором

Многое на свете выглядит не тем, чем является на самом деле. И уж к самым плохим вещам это относится в первую очередь.

— Падаван, — произнес я. — Я удваиваю твой оклад.
— Вы же мне не платите, Гарри.
— Тогда утраиваю.

— Страшно это все.
— И мы все равно это делаем.
— Значит, мы храбрые, да?
— Если у нас получится, да, — хмыкнул я. — А если нет — дураки.

— Ты говорил, человек пять-шесть, не больше?
— Типа того, — согласился я.
— И явных злодеев ты не обнаружил?
— У злодеев есть одна неприятная черта: они не обязательно явные. Они забывают нафабрить усы и бакенбарды, рога оставляют дома, а черные колпаки отдают в чистку. Забавно, но это так.

— Верно. Она сказала, это может привести к повреждению мозга.
— Так-так, — произнес Боб. — Я думаю, к нему и привело.
— Чего-о?
— Видишь, что я имел в виду? — радостно спросил Боб. — Ты уже тупеешь.
— У Гарри иметь молоток, — сказал я. — Гарри разбивать глупый болтливый черепа.

— Господи, благослови упертых.    
Мыш удивленно склонил голову набок.   
— Упертые видят нечто, о чем они подозревали — и сразу перестают замечать все остальное, будь оно хоть у них перед носом, — объяснил я ему. — Наверное, потому они и такие упертые.

Люди обыкновенно боятся боли, поскольку забывают одну очень важную вещь: боль — признак жизни. Не больно только мертвым.

Может, жить с повреждённым мозгом даже приятно. С детства люблю желе.

Работа сыщика целиком состоит из анализа чужих характеров. Ты разговариваешь с людьми, задаешь им вопросы, выслушиваешь их ложь. Большинство дел, с которыми приходится разбираться сыщику, буквально напичканы ложью. Я навидался лжецов всех видов, размеров и цветов. Я набрался лжи большой, маленькой, чистой, глупой — какой угодно. Хуже всего, когда ложь молчалива — или представляет собой правду, в которую подмешано чуть-чуть обмана. Чуть-чуть, но достаточно, чтобы она прогнила до основания.

— Это война. И всякие пакости случаются с людьми, даже когда никто не делает ошибок.

В нашем сыщицком ремесле, когда тебя начинают выпроваживать с целью скрыть что-либо, мы называем это уликой.

— Голод мне в глотку, — выругался по-английски Мадригал. — Это мне мерещится.
Я довольно оскалился.
— Пора платить по счетам, жопа, — негромко ответил я ему на том же языке.

Ремесло чародея дает тебе больше возможностей, но сердца твоего не меняет. Мы остаемся людьми.    
И все мы безоружны перед болью.