Бледное пламя

Любимая… я сошёл с ума: представляешь, мне кажется, что вот это моё письмо к тебе — читают совершенно посторонние люди, читают облака, цветы, чеширские ласточки в небе и перепуганная капелька звезды на окне.
Ты улыбаешься и шепчешь мне сквозь 1000 км, и я нежно слышу тебя, как самый нежный в мире… идиот: Саша… никто не читает твоё письмо ко мне. Успокойся.
А если даже и читают? Что тут такого? Ты слышишь как смеются облака? Твоим шуткам смеются. Не всё же мне смущаться и улыбаться от твоих нежных писем: пускай и облака засмущаются и травка и ласточки в небе..

О мой смуглый ангел.. ты будешь смеяться и назовёшь меня нежным дурачком, но сегодня ночью я не мог уснуть, лежал в постели и перечитывал твоё нежное письмо из прошлого, в телефоне, и.. на миг мне показалось, что в доверчивой темноте, над моей протянутой рукой зависла чудесная сизая колибри: твоё нежное письмо, и я кормил его с руки… своем теплом и улыбкой.

Данный рассказ Набокова — маленькое чудо. Быть может, это самый таинственный рассказ 20-го века. Рассказ - как кантовская «вещь в себе» — он парит сам по себе, держится в воздухе искусства — без помощи рук читателя.
Уникальный рассказ, который, к сожалению, не попал в руки Пуаро или Шерлока Холмса.
Но и у простого читателя есть шанс разгадать этот метафизический детектив. Если.. он не боится сойти с ума.

После выхода в свет романа Гёте — Страдания юного Вертера, по Европе прокатилась волна самоубийств.
Я не знаю, были ли случаи после этого рассказа, массового… помешательства.
Может быть, где-то в ласковых и светлых палатах в домах для сумасшедших, во Флоренции, Акапулько, Якусиме, с блаженной улыбкой раскачиваются на полу, девушки и парни, разгадавшие этот рассказ и шепчут что-то странное, словно они… внахлёст, разгадали ещё и какую-то главную тайну жизни.
Они что-то шепчут о смуглом ангеле, звезде Сириус, самом прекрасном носике в нашей галактике..

Я боялся перечитывать этот рассказ. Боялся писать на него рецензию.
Почему? Для меня хорошая рецензия — это маленькая дуэль с текстом и со своей душой: я не знаю, кто выживет после дуэли: я, или текст. Мы оба изменимся. И это страшно.
Страшно ещё в том смысле.. что в рассказе, речь идёт о молодом человеке, страдающем шизофренией, и о таинственном мире, полыхающем вокруг него.

Дело в том, что моя крёстная тётя — страдает шизофренией. Она помешана на знаках и цифрах. Они для неё — живые.
Я чувствую в себе косвенное родство с этим, но в сдержанной форме трансцендентного проникновения в искусство: большинство людей, нормальны, входя в творчество или в искусство, они точно знают, что выйдут из него, с улыбкой, как из магазина, со счастливыми сумками.
Я — не уверен что выйду из соприкосновения с искусством — человеком: я могу вылететь из него — ласточкой, прелестной травкой, напрочь сумасшедшим дождём..

Набокова всегда интересовала тема тайны безумия, словно оно, как и любовь, преодолевает «человеческое» и выходит за орбиту его, соприкасаясь с божественным.
Моя тётя иной раз меня пугает. Нежно. Приезжаю к ней в деревню, крашу какой-то синий заборчик, она стоит за моими плечами, как нежный и странный ангел в лиловой пижамке, и рассказывает что-то..

И вдруг, её начинает «нести». Мерцают какие-то цифры, которые её хотят убить и меня заодно, она описывает лицо этих цифр, потом с милой, чеховской паузой говорит: тебе не больно, Саш? Приложи холод ко лбу.
Я не понимаю. Думаю, лучше промолчать. Через минуту — меня в лоб кусает пчела.
Как это объяснить? Набокову бы понравилось.
И когда она потом начинает говорить что то обо мне, моём будущем… — хочешь не хочешь, а прислушиваешься, ловишь каждый символ, самую нелепую мысль.

А потом идёшь по улице и думаешь: если я закрою глаза и сосчитаю до десяти и успею дойти вон до того дерева и не увижу ни одного человека: значит, я и мой смуглый ангел, снова будем вместе: людей не вижу, но.. восхитительно чокаюсь лобиком, с фонарём, или с перепуганной старушкой.
Или вот: если сейчас повернёт автобус, с таким то номером, я подарю вон той бабушке букет цветов и.. мы будем с ней вместе.
Не с бабушкой, разумеется, а со смуглым ангелом.

Сюжет рассказа предельно прост: у супружеской пары, эмигрантов из России, уже пожилых, с сединой, в психиатрической больнице лежит их сын.
Они едут к нему на свидание: у него день рождения. Они не могут выбрать ему подарок, ибо его может испугать даже самая невинная вещь, и они останавливают свой выбор на десяти баночках с вареньем. Разным.
Приехав к нему, супругов встречает не сын, в палате, а медсестра, говоря.. что он опять пытался покончить с собой и потому сейчас не может с вами увидеться.
Супруги едут обратно.
Собственно, в этом весь сюжет. Вполне себе аутический. Если бы не одно но: этот аутист-сюжет - со звезды Сириус.

В том плане, что текст Набокова цепляет не внешним сюжетом, как и всё небесное, а внутренним напряжением света: сюжетом в сюжете.
Скажу сразу: этот рассказ на 4 страницы, читатель захочет перечитать сразу: потому что это и будет настоящим прочтением.
Рассказ буквально испещрён символами, которые должен разгадать читатель.
Скажу больше: больше..
Шутка. Дурацкая. Простите..
Сам сюжет Набокова, словно бы является палимпсестом: это те древние свитки, которые в старину стирались или замазывались, и на них писался новый текст.
Полустёртый Платон мог робко и чеширски проступать сквозь текст Евангелия.

Собственно, это главная тема рассказа. В рассказе всё пронизано тихими евангелическими нотками: всё происходит — в пятницу: день распятия Христа…
Впрочем, тут я хочу нажать на паузу рецензию, и спросить: а какая цель у искусства? Она нам важна вообще? В зеркале искусства мы кого хотим разглядеть? Себя? Свою душу? В полный рост или «по моде эпохи», наших моральных установок? Улыбку чеширского счастья? Или.. «ангелов полёт»?
Я к тому, что данный рассказ — предельно солипсичен и доводит проблему взаимоотношения читателя и текста, почти до солипсического парадокса кота Шрёдингера, этого таинственного собрата чеширского кота.

С одной стороны, большинство читателей не смогут без двух чемоданов соответствующей литературы, разгадать данный рассказ. Точнее — все его символы: потому что если знать тропку, то можно обойтись и без двух чемоданов. Но кто же её знает, эту умницу тропку?!
А это уже апокалипсис искусства: всё равно что прийти к Мадонне Рафаэля с микроскопом и датчиками и измерять красоту, как подопытную свинку.

Понимаю, есть кабинетные мамонты-литературоведы, которые себе могут это позволить: у них много времени и.. мышц, много чемоданов. Но красота соприкосновения с искусством — убивается.
Как же быть? Как подойти к такому рассказу? По наитию? Может вдохновение нужно не только для творчества, но и для хорошего чтения? Мы просто забыли, что искусство — это не фаст фуд. Нельзя глотать «божье» — между делом.

Так как же быть? С одной стороны, есть безусловная важность того, что хотел сказать автор, особенно если его пером водит не нечто приземлённое, модное, или просто — прелестное, а — небо.
Прийти к искусству и сказать: ты меня не волнуешь, я накину сейчас на тебя тёмную вуаль и ласково изнасилую, это кощунство, согласитесь.
Скажем прямо: когда любимый человек видит в нас чёрте что, но не нас самих, с нашими страданиями, небесными порывами — это ужас и грех.

Поясню подробней: если любимый нами человек видел бы в нас, не нас, а, скажем — дельфина, или — Достоевского, это быть может было бы забавно, мило, и даже по своему чудесно для ночных ролевых игр, но если бы в нас постоянно видели не нас, а — кого-то другого, нечто другое, то это был бы ад и даже — подобие смерти.
Повторю: есть разница, что сокрыто за текстом, кто водил его рукой: если это нечто милое, прелестное, элегантное, то творческая вариативность прочтения, может быть любой, главное — что бы она была со вкусом.

Но если за текстом сокрыто нечто божественное? Всё равно что слова Христа каждый будет понимать на свой лад, в меру своего ума и бреда: это будет ад и распятие Слова. Это приведёт к тысячам сект. И каждый будет эгоистично говорить: а я так вижу! Имею право!
Имеешь.. Только отойди от Христа.
Другой вопрос — что это за человек, который видит «нас». Можно как Набоков, нежно отстранив Гоголя в сторону, придать его Мёртвым душам такой дивный смысл, какого не было и у Гоголя: это просто сошлось три неба: в Гоголе, в Набокове и в тексте.
Порой ведь и текст бывает.. больше, автора. А мир? Любовь?  Могут ли они быть больше — бога? Может в любви и есть — настоящий и беспредельный бог?

Я не просто так подробно остановился на этом.
Молодой человек из рассказа, болен странной болезнью: смещением оптики восприятия.
Ему кажется, что все явления мира, и облака и деревья — ведут тайный заговор о нём. Они по ночам передают друг другу его сокровенные мысли и.. искажают их. Фактически — растворяя мысли и душу — в себе.
Это как бы внутреннее кровотечение души. Словно кровь души, ещё до смерти, бежит как по проводам, по звёздам, облакам, милым деревьям..

Давайте честно: всё это есть и у нас, особенно в любви и в ревности, в страхах наших и сомнениях: наше обнажённое Я, израненное Я, досрочно, до смерти, внахлёст, покидает границы души и как лиловые тени на картинах Моне, ложится на зловещие сумерки предметности мира, на события, и нам тогда кажется, что мир нам причиняет боль, любимый нам причиняет боль, друзья что-то о нас шепчут другим друзьям, и наш ангел хранитель ведёт тайные переговоры с адом.

Просто Набоков всё это довёл до совершенной точки, когда душа израненная — фактически сливается с миром и становится сопричастна.. богу. Вот только беда: наше Я, тело наше, не даёт нам быть частью бога, потока света: тело и болезнь, задерживают свет в нас и рвут его: словно мы на ходу вышли из машины и нас что-то держит за руку.. за крыло.

Я к тому, что палимсестическая основа рассказа у Набокова — это Слово божье. В высоком смысле. Это как рыба-кит из русской сказки: весь мир изначально построен на нечто живом и божественном, сам мир уже — божественный знак, и глупо докапываться, где знак переходит в символ, а где наоборот.
Набоков лишь гениально высветил «прожекторами», те события и мгновения, символы, которые в нормальной жизни оставались бы в нежной тени, частью общего сумеречного потока жизни.

В этом и трагедия души молодого человека: он путает символы и знаки. Как.. и все мы, по сути.
Символы —это просто вдохновенные водяные узоры жизни, божественные случайности, пустые и лёгкие, как пёрышко, или дивные совпадения, как например, силуэт астероида или облака, похожего на лицо Эйнштейна, Беатриче, или.. на московского смуглого ангела.
А знаки — это именно божественные зарницы из иного мира. Но.. господи, кто же на земле их отличит, особенно.. в потёмках??

И вот уже читатель вовлекается в игру души молодого человека, в её психопатологию: он сначала игриво ищет в рассказе — дивные узоры знаков. Потом понимает.. что быть может он идёт по ложному пути.
Да, с одной стороны, безумно интересно следить в рассказе, за этими небесными искорками потустороннего: рассказ начинается с цифры 4, и дальше, как номер дивного телефона, по которому словно бы можно позвонить — богу, или даже — смуглому ангелу, мелькают другие цифры: супружеская чета живёт на третьем этаже. 10 баночек с вареньем приготовили для сына. Сыну — 20 лет. Два раза по десять.
Три главы у рассказа..

10 минут ждал отец семейства, жену, когда вернулись домой и она пошла за рыбой, а он забыл у неё ключи.
И новый виток чисел, уже дома: муж лёг спать, а седая жена, измученная за сына больного, сидит в зале и рассматривает альбом с ним: падают три фотографии..
Вот 1-е фото.. младенчик, такой хороший, как ангел. Но взгляд уже странный, словно он познал всю тайну этого безумного мира.
Вот 6-е фото: сын — уже мальчик, ему 6 лет, он рисует каких то удивительных птиц, с человеческими руками и ногами.
И тут улыбающийся читатель, в невидимом пальто Шерлока Холмса, идя по невидимой тропинке в сторону сумасшедшего дома, восклицает, пугая кота на полу: эврика!

Этот же мотив появляется, когда уже в палате для сумасшедших, больного сына спас один псих, который решил, что он хочет научиться летать и сделать дыру в мире и покинуть этот глупый мир.
А с другой стороны.. эти странные рисунки мальчика в 6 лет — это ведь, образ Сирина. То бишь — автора. — бога: Набокова, в парадигме рассказа.
Кстати сказать, важна обмолвка родителей, что они не знали, что подарить сыну, ибо его пугали вещи, сделанные руками, они казались ему ульями, зловредным действием, который он один смог расшифровать.

Может и ульи не случайны? Может это о пчёлах? Может что-то райски-медовое было в одной из баночек с подарком? Или это уже чистый рай, за кадром баночек с вареньем?
Думаю, верная тропка тайны, ведёт в соседнюю комнату, где живёт грустная женщина с солнечной фамилией и шляпкой из трав и цветов (запомните её, я к ней вернусь в конце рецензии).

А вот, в автобусе, мать-старушка поразилась странному сходству: какая то девочка плакала на плече у женщины, похожей на её родственницу — Розу, тоже, по своему жившей в безумном мире, боясь всего, пока не погибла — в концлагере.
Эта родственница, жила в Минске. А Минск проявился на фото, под номером — 5.
Забегая вперёд скажу, что в рассказе, по сути, всё важно, и не важно ничего: ибо мы не знаем что есть символ, а что — знак, и это фактически есть определение бога по Спинозе: он тот центр, который — везде, и так окружность, которая — нигде.

Но в данном случае, словно бы наклёвывается, не то весёлая шизофрения у читателя, не то дивный водяной узор знака: когда то давно я читал биографию Набокова, и там мельком говорилось об этом рассказе.
В конце рассказа, отец семейства, разглядывает баночки с вареньем, и баночку под номером 5 — он читает неправильно: райские яблочки. Хотя слово там было похоже — на буковый лес. Т.е. на концлагерь Бухенвальд, в котором умерла та самая Роза.

Читатель в здравом уме, этого не поймёт никогда, особенно если он читает рассказ на русском (рассказ был написан на английском). Скажем прямо: читатель не обязан быть человеком-дождя.
Но в этом есть своя прелесть: может такие мамонты-литературоведы и нужны, чтобы выполнять чёрную работу и разгружать читателя для чистого вдохновения?

Да, рассказ буквально исчерчен символами. Вы спросите: а на кой чёрт они мне нужны?
Вся прелесть — в конце рассказа. Он — как тетива лука, натягивает всё пространство рассказа божественным смыслом, но ты этого ещё не понимаешь.
Вроде такая малость: направляясь к сыну, отец и мать застревают в поезде, в метро тёмном: выключили свет: чем не символ посмертного туннеля?
Или это.. знак? А может ли символ.. перейти — в знак? Вот в чём вопрос.

Или вот: пошёл дождик и в луже под деревом, мама увидела выпавшего из гнезда полумёртвого птенчика (читатель, не кричи — Эврика, иначе снова напугаешь кота: помнишь, как наш больной учился летать в палате и его спасли?).
Забавно, что когда Набоков издал этот рассказ в 1947 г., уже переехав в Америку, журнал, в котором был опубликован рассказ, вырезал это слово — полумёртвый.

Тамошним кретинам, скорее всего, интеллектуального пошиба, показалось это слово граммостким, выбивающимся из ритма строки.
О идиоты! Да всё не от мира сего, выбивается из строки и нормы, а вы хотите небесное, как в смирительную рубашку, заключить в сюртук и ровный ритм!
Сами того не ведая, эти кретины сделали читателям подсказку: это символ, или — знак? Я про их тупость, в том числе.

Итак. Уже ночь. Седая мать, сидит одна в комнатке и перебирает со слезами на глазах фотографии своего изувеченного сына.
Если ночь, значит — суббота. Значит — уже 6 день. Распятие свершилось. Христос сошед — в ад.
Отцу не спится, его мучает бессонница и ему кажется, что он умрёт. Он входит в комнатку к жене.

Любопытно (эврика! кричу я шёпотом, даже — мысленно, кричу, но так вскидываю руки, что кот всё равно пугается и его хвост начинает заикаться), что в возрасте (5?) лет, сына мучила бессонница, «как у взрослого».
Символы срастаются со знаками? Может не просто так, когда раздался звонок телефонный, посреди ночи, несчастный отец, от неожиданности, потерял с левой ноги, тапок, и с детской растерянностью взглянул на свою несчастную жену?

Словно бы душа сына нежно начала проступать в нём, как на грустной фотографии: тень крыла сына, пролетая сквозь комнату, испещрила символы против шерсти, превратив их — в знаки? (о да! Нет, всё же во мне погиб чудесный мамонт-литературовед.. Покойся с миром!).
Отец пришёл к жене для того, что бы сказать, что так больше нельзя и нужно забрать сына домой, и быть с ним..

И вот тут начинается самое интересное - инферно: звонок среди ночи.
Что это за звонок? Матери боятся таких звонков.
Всё дальнейшее, словно происходит в приглушенности акустики сна: мать медленно поднимает трубку.
На том конце, бледный женский голосок спрашивает какого-то Чарльза.
Мать говорит, что — ошиблась. Но внутренне, она наверно готова расцеловать эту неизвестную женщину.
Снова звонок. Та же женщина спрашивает Чарльза.

Странная настойчивость, правда? И тут мать объясняет ей: вы наверно ошиблись: вы перепутали на диске, ноль, с цифрой — 6 (как догадывается читатель, на диске, наверно, цифры, соседствовали с буквами, как на клавиатуре, разный алфавит: т.е. символы и знаки: цифры и буквы, которые и перепутала женщина).
И вот тут.. кто-то звонит в третий раз.
Кто? Мать объяснила женщине её ошибку. Она уже не могла звонить. Но почему у неё был бледный голос? Как у лунатика?

И что это за Чарльз, к которому звонят ночью? Может от этого звонка зависит и его жизнь? Может он ждёт звонка от любимой и.. на грани самоубийства? Ах, влюблённые знают, что ожидание письма и звонка, невыносимей, чем мгновения у стенки перед расстрелом.
Иногда можно не вынести и… застрелиться. Кстати, хороший образ: человек стоит у стенки, в него целятся из ружей..
Он достаёт пистолет, прикладывает к виску, грустно улыбается и стреляет.
Мне кажется, что это звонит та самая женщина-соседка, с солнечном фамилией и с шляпкой, цвета — рай. Быть может она страдает лунатизмом и её душа, словно антенна, на миг уловила душу несчастного сумасшедшего. именно — душу, пролетавшую.. рядом.

Так кто же звонил? Из больницы? Та самая страшная весть? Сын всё же покончил с собой?
Но разве с такой новостью звонят по ночам?
Так кто же это звонил? Бог? Ангел? Набоков? Или.. душа умершего сына?
В этот момент, отец держит в руках баночку под номером 5 — с райскими яблочками.
А с чем, 6-я баночка? А седьмая? Жизнь обрывается на пятой… и мы ничего уже не узнаем.

Или жизнь не обрывается, и сын их не так уж и безумен? У него есть брат — гениальный шахматист: отсылочка Набокова к своему роману — Защита Лужина.
Может сын нашёл способ, мысленно проникнуть в тайный шёпот вещества и его мысль и тоска о родителях, воплотилась в свет электричества и ночного звонка?
Эта концовка рассказа, по сути — так же велика и таинственна, как и стих Эдгара По — Ворон. Только это уже русский Ворон: телефон..

С грустью, я закрываю томик Набокова и думаю: вот разгадаю я рассказ, который не могут разгадать уже больше полвека, и за моим вечерним окном, погаснут фонари и улица повиснет над бездной звёздной, и все войны в мире затихнут и мне позвонит мой смуглый ангел..
Слёзы блестят на глазах и мысль блестит в уме: к чёрту, к чёрту все эти дивные символы рассказа, оставим их кабинетным мамонтам, с бивнями бакенбардов: самое главное и таинственное в рассказе не это, а простая человеческая трагедия отца и матери, которые тихо сходят с ума от горя и сострадания к сыну, распятому болезнью.

Самое главное в рассказе, в словах матери, плачущей над фотографией изувеченного сына: что в мире столько любви и нежности..  никому не нужной, и они как нежная травка, которая бог знает почему, прозвана людьми — сорняком, и осуждена умереть под косой. Вот это и есть безумие: когда умирает и распинается — нежность. Когда красота и нежность становятся для людей — безумием. Любовь и нежность становятся — бесприютными и ненужными в этом Безумном мире.

p.s. Не унимаюсь. 3 часа ночи. Открываю гугл. Ищу: значение имени — Чарльз (это его спрашивала женщина по телефону).
Несколько значений. Но меня останавливается одно: радость.
Радостная весть? Благая весть? Воскресение из мёртвых? Значит смерти и правда, нет? Может именно рассказ Набокова доказал это? А ведь Евангелие так и переводится с древнегреческого: радостная весть..

p.p.s. Мне страшно, любимая… только что, на телефон пришло сообщение. Я не знаю, от кого. Страшно посмотреть. Ну не сошёл же я с ума? Не от Набокова ведь? Не от бога? Я ведь ещё.. поживу? Хотя.. зачем жить, без тебя? Ты моя жизнь.
Может это комментарий к рецензии от какой-то грустно улыбающейся женщины? Или.. это письмо от тебя, мой ангел?

Уж сколько раз твердили миру, что "Бледный огонь" Владимира Набокова - роман не для всех. И вот выяснилось, что я отношусь к тому пресловутому числу "всех", кому не удалось уловить суть этой странной книге.

Цитата не только выражает мои впечатления о прочитанном, но и даёт небольшое представление о складности "написанной героической строфой поэмы" «Бледный огонь». Ни рифмы, ни идеи в ней нет. Совсем нет! По замыслу автора поэму Джона Шейда дополняют комментарии Чарльза Кинбота, который взялся опубликовать "Бледный огонь".
"Разрешите мне сказать, - пишет доктор Кинбот в предисловии, - что без моих комментариев текст Шейда попросту лишëн всякой человеческой реальности..."
Что ж "человеческой реальности" комментарии нисколько не добавляют.
Сложно вдохнуть смысл в бессмысленные строки, особенно если комментатор явно душевнобольной.
Для меня получился просто бред в квадрате.
Необычное построение текста неудобно не только для понимания, но и вообще для чтения. Единственное, что порадовало, так это возможность прочитать роман в электронном формате. Если бы у меня был бумажный вариант, то книгу я точно не домучила бы. Или пришлось бы воспользоваться советом из предисловия:

Электронная книга, к счастью, упростила хотя бы сам процесс чтения. Есть и аудиоверсии, но восприятие этого романа на слух, я думаю, вообще невозможно.

Досадно,
но роман не для меня.
"Бледный огонь"
в душе моей,
увы, не отозвался.

Загадочный рассказ Набокова (в другом переводе — «Знаки и символы»)...

Вот что сказано в интернете:

Итак, рассказ написан по-английски — и значит приглядываться нужно прежде всего к оригинальному тексту — тем более что, как мы увидим дальше, в переводах потеряны многие, в том числе самые важные знаки и символы. Думаю, вместе у нас получится приблизиться к разгадке.
Начнём.

К чему отсылает самая первая фраза? О каком «одном и том же периоде» рассказано, как минимум, четырежды?.. Намекает ли здесь Набоков на Евангелие? Сразу скажу, что да, — и именно в этом свете рассказ поддаётся расшифровке.

Но если речь идёт о Евангелиях, то нам даётся прямое указание: «в четвёртый раз». Четвёртое Евангелие — Иоанново. Имеет ли это значение? Имеет, и самое прямое. Дело в том, что в текстах Иоанна (и в Евангелии, и в Посланиях, и в Апокалипсисе) есть особенность: все они построены хиастически. Проще говоря, по принципу креста, или буквы «Χ»: до середины идёт некий ряд символов, от середины этот же ряд следует в обратном порядке, а в центре стоит главный символ, который придаёт смысл всему ряду. Вот пример:

Повторяющиеся элементы А и В расходятся от центра к краям, а центральный — С, «семя», — объединяет символы и наполняет их смыслом.

Зачем Набоков с самого начала указал на Иоанна? Думаю, именно затем, чтобы задать ключ к чтению текста. И правда, рассказ «Знаки и символы» построен по тому же самому — хиастическому — принципу. Элементы из первого абзаца: день рождения, подарок, инородные приспособления, десять баночек желе... — будут повторены в самом конце; другие символы также встретятся парами, по обе стороны от центра, а в центре... а в центре оригинального текста стоит слово — scandal, — и вот оно как раз не передаётся как «скандал» ни в одном из виденных переводов. Думаю, это слово имеет настолько важное значение, что без него до смысла можно и не добраться.

Что же такое этот «скандал»? Здесь уже нужно вспомнить Павла, который говорит:

Греческий σκάνδαλον переведён словом «соблазн» — но и его мы не встретим в русских переводах. А между тем рассказ Набокова предельно христоцентричен, и именно через фигуру Христа начинают раскрываться символы и знаки. В первой части встретится фраза “compassion and wonder,” также потерянная в переводе, — а ведь это «сострадание и чудо» — два слова, лучше всего описывающие Его фигуру.
—

ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА

Первая половина изобилует отсылками к Ветхому завету. Тут и «брат Исаак с почти сорокалетним стажем, которого называют „князем“» (Исаак, чьё имя значит «смех», — сын Авраама от Сарры, но он не первенец Авраама: до него был Измаил, рождённый рабыней Агарью), и Ревекка Борисовна (Ревекка — жена Исаака и мать близнецов Исава и Иакова, тут история с продажей первородства за чечевичную похлёбку), и «беспёрый полумёртвый птенец в луже», и даже Люцифер, который — «тема всего» (“Everything is a cipher and of everything he is the theme”).

Доктором здесь назван человек, который выносит заключение о недееспособности мальчика, ссылаясь на «заумную бумагу», а «скучная медсестра со смехом объявляет, что «сын снова попытался покончить с собой». ??? — так, во всяком случае, в переводах. Во всех. Но совсем не так в оригинале: “he had again attempted to take his life.” — То есть, по смыслу попытка самоубийства напрашивается, но буквально сказано прямо противоположное: мальчик пытался не «отдать жизнь», а взять её себе. Никакого suicide, murder или die нет и в помине. Набоков всегда слишком внимательно относится к слову, чтобы нам заподозрить, будто он заблудился в синонимах.
—

ЦЕНТР

Итак, в центре рассказа стоит Христос, прямо обозначенный словом «скандал». Мгновенно за скандалом идут «увеличенные в миллионы раз очертания его кровяных телец» (“the silhouettes of his blood corpuscles, magnified a million times”) — «сие есть кровь Моя». А сразу за ней, кровью, выстроена интересная конструкция — и её нелишне отметить, поскольку в переводах она тоже потерялась:

Смотрите, идёт обратный отсчёт: три-два-один — и тут же мы упираемся в зеркало! Отсюда уже весь текст развернётся в обратную сторону. Кстати, и “tenement house” не отмечен в переводах, а между тем это «съёмный дом», не свой.

Дальше тоже интересно. Отец вынимает вставную челюсть (помните «ненужные приспособления»?) и принимается есть, читая при этом русскоязычную газету, для которой-де «не нужно зубов». Да-да, именно так! — оригинальный текст позволяет отнести «ненужность зубов» как к пище, так и к русской газете. Шпилька Набокова в адрес советской прессы? Думаю, да, но не только. Позже появится куда более важный смысл, пока запомним...
—

12

И снова набоковский выкрутас: мать листает фотографии мальчика в определённой хронологии: вот ему два годика, четыре, шесть восемь, десять... Мы привыкаем к двухлетнему шагу, по инерции выводим число двенадцать и... тут же читаем:

Во-первых, двенадцатилетний Иисус – это мальчик, проповедующий в храме. Начало проповеди. Во-вторых, опять у нас сложности перевода. Оригинал:

Буквально: выздоровление не «от воспаления лёгких», а — «после пневмонии», где пневмония образована от греч. πνεῦμα — «дыхание; дуновение; дух». А “inaccessible to normal minds” — не «отгородившие его от нормального разума», а — «недостижимые для нормальных умов». Согласитесь, тоже разница немаловажная.

Кстати, в рассказе прослеживается противопоставление чисел 10 и 12. «Десять» встречается в «ветхозаветной» части — и это резонно: 10 заповедей Моисея, 10 казней египетских, 10 сефирот... — тогда как 12 — число в чистом виде евангельское. Конечно, можно вспомнить притчи о десяти девах и десяти талантах, которые встречаются в 25-й главе у Матфея, но вся эта глава целиком иносказательна, притчи в ней строятся совсем не так, как остальные, прямое толкование перед ними пасует, — но это тема для особого рассмотрения; пока не о ней. Скажу только, что десятка — число закона — в этой конкретной главе скорее намекает, что понимать её следует в перевёрнутом смысле — и тем лишь подтверждает тезис.
—

ЯРЛЫКИ

Пассаж, где перечисляются воспоминания матери, думаю, можно толковать по-разному, давайте смотреть. В оригинале:

Что, если Набоков предлагает здесь аббревиатуру? Тогда имеем MR LBL. Mr. Label? Мистер ярлык? Что ж, labels — ярлыки — появятся в последнем абзаце, который, по идее, должен будет всё объяснить. Пока запомним.
—

Последний абзац второй части... наверное, главный в рассказе. Текст, насыщенный символами и евангельскими аллюзиями. Текст, объясняющий весь рассказ вообще. Здесь — набоковское видение христианства, его теодицея — оправдание Бога в глазах страждущего человека — и даже вера в апокатастасис, окончательное спасение всех.

Оригинал:

Перевёл бы это так:

—

КАРТЫ

Третья часть рассказа начинается в полночь. То есть пятница сменяется субботой. Отметим: мы уже в субботе — это важно. И здесь отец кричит: «Я не могу спать!» (ср.: «Бодрствуйте!») — в ответ на что мать предлагает позвонить доктору Солову. Вначале была Mrs. Sol, затем — Soloveichiks, наконец Dr. Solov — очевидная анаграмма к слову «Слово». Отец отвергает: “To the devil with doctors!” — Он уже здоров. Не здоровые нуждаются во враче... Он завтра заберёт сына. Завтра — в воскресенье.

На пол падают карты — снова тайные знаки: валет червей, девятка пик, туз пик («компания друзей, призыв сплотиться перед опасностью или лицом печали») — и фотография Эльзы. По инерции сопоставляем Эльзу с картами — и видим: Эльза, или Елизавета I Английская (та самая дева, на которой прервался род Тюдоров) — это дама бубён. В раскладе трактуется как заботливость, готовность к взаимовыручке, отзывчивость. — Тоже, что называется, в масть. Но дама бубён — это ещё и Рахиль, невестка Авраама и жена того самого Иакова...
—

ЧАРЛИ

Звонит девушка, просит позвать Чарли. Родители подтверждают решение завтра забрать сына домой: ведь он «даже в худшем своём состоянии для людей не опасен».

Второй звонок, мать объясняет девушке её ошибку: та набирает букву «О» вместо ноля. Букву вместо цифры. Символ вместо знака.

Но не только это. В английском языке слово “Charlie” — это ещё и кодовое слово для обозначения заглавной буквы (примерно как гаишники диктуют друг другу буквы с регистрационных номеров). “C” — вот кто на самом деле нужен девушке. Ну, или даже “Ch” — Набоков точен.
—

ДАРЫ

Вот появились и бирки (помните — Mr. Label?). А если это слово стоит в одном абзаце с райскими яблоками, то можем ли мы пройти мимо Адама — человека, чьим единственным делом в раю было «нарекать всякую душу живую»? Так вот куда, по Набокову, должен идти человек, чтобы мир вернулся в нормальное состояние?..

Сначала родители решили не дарить сыну подарок, но теперь передумали. «Жёлтые, зелёные, красные» — эти цвета мы традиционно найдём в изображениях волхвов, приносящих дары Младенцу-Христу. То есть, — говорит Набоков, — пока сами родители не примут Сына, привести человека в рай будет некому.

«Абрикос, виноград, морская слива, айва...» — текст построен так, что последняя — кислица (райское яблоко) — не обязательно пятая. Она может занимать любое место от пятого до десятого. Во всяком случае список она (оно) замыкает.

Филологами замечено, что фрукты в этом списке идут по шкале от самого сладкого к самому кислому — кислице. Думается, не только это. Они расположены также по мере «надобности зубов»: абрикос можно съесть и без них, а вот где они точно понадобятся — так это в раю, в исходной точке человека, в месте произрастания райских яблочек. Тут уж отцу без них не обойтись. Живое яблоко — это не то что желе...
—

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Я не ставил целью раскрыть все символы рассказа – их там попросту слишком много. Не претендовал я также на полное обнажение смыслов, заложенных Набоковым, — наверное, каждому интереснее делать открытия самому. Здесь приведены лишь некоторые моменты из тех, что показались значимыми. Да и есть ли в таком тексте что-нибудь незначимое?..

Это самый загадочный рассказ писателя. Набокову даже пришлось давать редактору раз'яснения,чтобы произведение приняли к публикации. В рассказе представлена тема взаимодействия двух миров. Из мира призраков отправляются послания в мир живых, но герой не может их расшифровать.
Младшая из сестер Вейн, Сивилла сводит счеты с жизнью. Причина несчастная любвь к женатому мужчине. Прощальную записку девушка приписала к итоговому сочинению. Преподаватель,проверяя студенческую работу ,обнаруживает послание.Желая предотвратить несчастье, он отправляется к ученице на дом, Но Сивилла уже ушла в мир иной. Рассказчик, ранее знакомый со старшей сестрой Цинтией Вейн,завязывает с ней дружбу. Цинтия способная художница ,у нее есть несколько живописных работ,одна из которых с названием "Вид сквозь ветровое стекло"особенно нравится герою. Дама увлечена метафизикой.У нее выработана собственная теория о вмешательстве потусторонних сил в жизнь живых Она проводит сеансы спиритизма. Но как женщина,эта 32- х летняя особа, героя не привлекает.
И он разрывает с ней отношения. Однажды, случайно встретившись с коллегой, герой узнает,что художница умерла. Рассказчик предчувствует мистическую встречу с Цинтией. Он остро ощущает одиночество в ночной квартире, прислушивается к малейшему шороху, и все таки засыпает.Но Цинтия проникает в его сон. Утром, под щебет птиц, герой перечитывает сновидение и отыскивает в нем акростих. Послание Цинтии, содержит все явления и приметы,с которыми он встречался накануне.
Творчество позднего Набокова демонстрирует отрыв от реализма. Кроме прочтения, произведение требует от читателя погружения в мир символов и загадок,расставленных автором.
Думаю, нужно иметь нить Ариадны,
чтобы в прекрасных Набоковских описаниях весенней капели и промельке тени ,летящей сосульки, найти послание из другого мира.
Да,любит Владимир Владимирович поиграть с читателем в намеки, и смыслы.

Совсем небольшой,пронизанный грустью рассказ,который хочется перечитать еще раз. Здесь в каждом предложении можно искать отгадку к его названию. А за событиями одного дня, видится долгая и трагичная история некогда большой семьи.
Пожилые родители едут в психиатрическую больницу к сыну.
Этот день в семье особенный. День рождения их душевнобольного мальчика. По пути происходит ряд неприятных мелочей, омрачающих и так невеселое настроение героев. В больнице родителям сообщают,что у сына была попытка суицида и свидание запрещено. Семья возвращается домой, не передав приготовленного подарка. Поздно вечером, супруги принимают решение забрать сына из стационара. Они будут дома заботиться о нем и смогут оплачивать визиты частного доктора. Приободренные ,принятым оптимистичным решением, они устраивают позднее чаепитие. Но в квартире раздаются телефонные звонки. Кто то дважды ошибается номером. А,затем звонок звучит еще раз... Автор оставляет открытым финал. Но читатель знает,что в дом пришла беда.
Всегда трудно читать о болезни и смерти детей. Горю родительской утраты нет равного. Весь рассказ проникнут приближением трагедии. Самым красноречивым является гнетущая атмосфера молчания между супругами ,(как затишье перед бурей).
У критиков много трактовок этого англоязычного произведения Набокова.Считается,что русский перевод утратил часть христианской символики,заложенной автором.
Я же рядовой читатель увидела безмерное горе эмигрантской еврейской семьи.

При всей моей любви к творчеству Набокова, при всём уважении к тем, кто признаёт эту книгу шедевром, я честно хочу заявить — это невозможно читать.
Мне безумно импонирует композиция этой книги: выдуманный поэт сочиняет несуществующую поэму, а выдуманный "критик" пишет несуществующие комментарии к ней. Есть и предисловие, и сама поэма приводится — Набоков продумывает всё до мелочей, в этом я отдаю ему должное. Впрочем, я прочитала уже несколько его произведений, поэтому смело могу сказать, что тут удивляться нечему — писатель всегда был внимателен к тем деталям, которые образуют двойное, тройное дно тем мыслям, которые он транслирует в своих текстах.
Таким образом, если взять человека в вакууме и подсунуть ему эту книгу под нос без каких-либо предисловий, он даже может не заметить подвоха в том, что Шейд и Кинбот — всего лишь персонажи, и что поэма тоже не существует как отдельная единица литературы, а не как часть книги "Бледный Огонь". В этом и состоит мой восторг по отношению к данному произведению: как человеку, который является активным членом фанатского сообщества парочки не сильно известных японских комиксов (не будем вдаваться в подробности), мне всегда было безумно интересно погрузиться в аналитику произведения как бы со стороны — не анализировать самой, а посмотреть, как выглядит поклонник творчества, погружённый в него слишком сильно, и на какие безумные догадки и определения он готов пойти в своих анализах. И вроде бы "Бледный Огонь" был готов дать мне всё это, но...
Наверное, я не доросла до него. Не дозрела? Не получила достаточно читательского опыта? Не знаю, что из этого правильно. Но на самом деле мне претит любое определение со значением "НЕ" в данном случае. По отношению к литературе (как и ко многому вообще) мой подход максимально демократичен: тебе либо нравится книга, либо — нет. Если для того чтобы она понравилась, её надо разбирать по кусочкам и читать гору критики, чтобы понять великий интеллектуальный замысел, то это уже какая-то подмена понятий. В своё время я уже достаточно позанималась поиском глубинного смысла, разбирая каждую фразу в произведении как для работы/учёбы, так и для собственного удовольствия, чтобы иметь право сказать — с меня хватит. Я буду углубляться только в то, что мне изначально понравилось — такое произведение и вызывает у меня желание его поразбирать. Но если изначально симпатии к тексту нет, то зачем себя мучить и пытаться притереться к нему? Ради чего? Ради какого-то осознания, что ты — не тупая пробка, раз понял что-то вот настолько сложное? Я считаю, что роман может быть хоть трижды шедевром, но если внутри он ничем не откликается, и если продираясь сквозь строчки, ты думаешь только о том, что единственное, что ты понимаешь, это то, что ты ничего не понимаешь, то имеет смысл закрыть книгу и сказать — finita, я так больше не могу.
Не знаю, имеет ли смысл расписывать конкретно, что именно меня вводило в ступор при чтении этой книги. Если обойтись без цитирования, то это можно описать как набор метафор, которые в моём сознании не стыковались между собой. Причём не только в поэме, но и в части с комментариями Кинбота, что, конечно, мало должно удивлять, учитывая ментальное состояние этого персонажа.
Кстати, наверное, это и было важнейшей причиной, почему "Бледный Огонь" оказался мне непонятен — Кинбот как персонаж неприятный и отталкивающий. Если бы такую сложную поэму разбирал персонаж другого строя мысли и морали, то и изъяснялся бы он иначе (яснее и чётче), и мотивы его были бы прозрачнее. Но Кинбот ужасен, он плохой рассказчик, ещё более ужасный писатель, он эгоцентричен, он испорчен, он даже в какой-то степени зол - не в эмоциональном смысле, а в моральном: зол по своей натуре, а не обозлён здесь и сейчас из-за какой-то ситуации. Я признаю, что, вероятно, с другим персонажем психоделичность поэмы было бы сложно передать точнее, даже возможно, что тогда всё это дело обернулось бы неимоверной скукой, но это не значит, что я обязана принимать этот факт и шагать с ним дальше по страницам. Учитывая то, как Кинбот изъясняется, я бы даже допустила, что он болен. Чтобы понять суть его изложения, надо продраться сквозь стену метафор и дополнительных смыслов. Что редко когда бывало минусом, но тут иногда Кинбот пускался в такой галоп по иносказаниям, что иногда просто выливалось в бред. Я допускаю, что и в этом была задумка Набокова: не всё, что пишет Кинбот, имеет смысл и является правдой. Но и принимать его образ мыслей из-за этого я не обязана.
Набоков здесь слишком увлёкся символизмом. Я его в этом не виню, конечно же. Возможно, вина на мне, хоть мне и не нравится эта мысль, но всё же. Я не против разбирать сложные вещи и совсем не пугаюсь отрицательных персонажей как центральных, но изначально должно быть что-то в таком произведении, что цепляет и находит связующую нить внутри читателя, чтобы он захотел погружаться в эти дебри. Ни Шейд, ни Кинбот такую нить во мне не нашли, поэтому "Бледный Огонь", к счастью или сожалению, получает от меня неуд.
P.S. Вообще книга по атмосфере чем-то напомнила сериал "Твин Пикс". Сюжетно вообще ничего общего, но именно вот эта полубредовая подача, когда на видимом уровне одно не стыкуется с другим, и чтобы понять общую картину, надо собрать пазл по тем уголкам, по которым ты в свободное время не подумаешь заглянуть, — вот она роднит эти произведения. Такое надо просто любить, знаю людей, которые это любят. Я не из их числа, увы.

«Бледное пламя» — антироман Владимира Набокова, прочно обосновавшийся в списках лучших произведений постмодернизма. Состоит из 3 частей: поэма Шейда, комментарий и указатель Кинбота. Номинальность сюжета позволяет причислить работу к метапрозе, т.е. группе сочинений, где важна организация текста, а не его прямое значение.

На русском языке книга издана в переводах Сергея Ильина и Веры Набоковой — у обоих текст неидеален. Сравним несколько отрывков:

Ильин: «Симпатичная выпухлость сообщила мне, что где-то на нем тепло укрыта фляжка коньяку».
Набокова: «По уютной отрыжке я понял, что на его тепло укутанной фигуре припрятана фляжка со спиртным».
Оригинал: «A comfortable burp told me he had a flask of brandy concealed about his warmly coated person»

Ильин выбросил из перевода отрыжку. Такие инициативы для него часты, но и Вера Евсеевна в долгу не осталась:

Ильин: «Он был в ботах, воротник вигоневой куртки поднят, густые седые волосы казались под солнцем заиндевелыми».
Набокова: «Он был в ботах, его викуний воротник был поднят, на солнце его обильная седая шевелюра, казалось, была покрыта инеем».
Оригинал: «He wore snowboots, his vicuña collar was up, his abundant gray hair looked berimed in the sun».

Откуда Набокова взяла эти три «был» в одном предложении? Пожалуй, её главный недостаток, как переводчика, — скудный, сухой язык и формализм при подходе к тексту. Проза Владимира Владимировича становится пресной, а иногда даже теряет смысл:

Ильин: «Я объяснил, что не смогу задержаться надолго, ибо вот-вот должен начаться своего рода маленький семинар, за которым мы немного поиграем в настольный теннис с двумя очаровательными близнецами и еще с одним, да, еще с одним молодым человеком»
Набокова: «Я объяснил, что не могу долго задерживаться, ибо мне предстоит своего рода небольшой семинар на дому и тур настольного тенниса с парой прелестных близнецов и еще одним другим мальчиком, другим мальчиком»
Оригинал: «I explained I could not stay long as I was about to have a kind of little seminar at home followed by some table tennis, with two charming identical twins and another boy, another boy».

Вставка Ильиным «да» даёт жизнь уточнению, позволяет понять смысл фразы, а вот Вера Евсеевна этим не озадачивается, уподобляясь автоматическому переводчику. Но всё познаётся в сравнении, и Сергей Борисович даёт маху:

Ильин: «Известив о благополучном возвращении гранок, которые мне высылали прямо сюда, Фрэнк попросил помянуть в моем Предисловии, — и я с охотой делаю это,— что только я один несу ответственность за какие бы то ни было ошибки в моих примечаниях. Вставить, пока не попало к профессионалу. Профессионал-считчик…»
Набокова: «Фрэнк подтвердил благополучное возвращение корректуры, которую он высылал мне сюда, и попросил упомянуть в моем предисловии — и я охотно это делаю, — что ответственность за все ошибки в комментариях лежит исключительно на мне. Вставить перед профессиональный. Профессиональный…»
Оригинал: «Frank has acknowledged the safe return of the galleys I had been sent here and has asked me to mention in my Preface — and this I willingly do — that I alone am responsible for any mistakes in my commentary. Insert before a professional. A professional proofreader»

Мы прекрасно понимаем, что рассказчик якобы случайно сохранил примечание для себя — сделать вставку перед словом «профессиональный», Ильин откуда-то взял какого-то «профессионала», которому, чёрт знает почему, нельзя увидеть сырой текст — в общем, оба перевода содержат немало перлов, иногда, например, даже не находя очевидного эквивалента «шаткое сердце» для столь простого варианта:

Ильин: «Несмотря на «хромое» сердце»
Набокова: «Несмотря на слабое сердце»
Оригинал: «Despite a wobbly heart»

Конечно, работа над «Бледным пламенем» требует колоссальной отдачи, так что, даже совершив сотню промахов, переводчики смогли избежать тысяч других — тоже вероятных, поэтому не стоит слишком критиковать их работу. Ильин создал текст литературный с большим количеством отсебятины (особенно в поэме), Набокова сделала перевод строгий, часто вступающий во вражду с синтаксисом русского языка. Идеальный вариант для того, кто не владеет английским, — обзавестись сразу двумя книгами, чтобы читать параллельно, сверяясь и проясняя невменяемые эпизоды, либо сомнительные формулировки. К слову, есть адаптация поэмы (без прозаической части), выполненная Александром Шарымовым, — очень продуманная и качественная работа.

Сюжет «Бледного пламени» внешне прост и формален. Король далёкого северного государства, спасаясь от революции, бежал в США (узнаётся тема эмиграции), где поселился рядом с поэтом Шейдом. Представившись неким Кинботом, бывший монарх, пытается навязать дружбу соседу, попутно, будто вскользь, но очень навязчиво делясь сведениями о своей стране и жизни, в надежде, что изложенный материал ляжет в основу грядущей поэмы. В это время по следам беглеца выезжает наёмник Градус, который в итоге застреливает не того — ни в чём неповинного литератора. Алчный до славы правитель обнаруживает, что произведение убитого являлось стихотворной автобиографией и ни слова не содержало о далёкой Зембле. Не желая смириться с истиной, его высочество берётся написать комментарий, в ходе чего «выявляет» отсылки, намёки и аллюзии на собственную задумку, тем самым предавая тексту совсем другой, не авторский смысл.

Практически сразу ясно, что никакого короля нет, а Кинбот — сумасшедший, донимавший старого поэта выдумками, а затем, перенёсший их в комментарий, состоящий по большей части из информации не об авторе, а о публикаторе, его взглядах, «биографии», отношениях, предпочтениях, желаниях и страхах.

Но всё сложнее, чем кажется. Изучая текст, можно прийти к ряду самых разных интерпретаций:

1. Шейд написал поэму, Кинбот её прокомментировал, рассказав правду, — маловероятно.

2. Шейд написал поэму, Кинбот её прокомментировал, исковеркав правду, — достоверно, это наиболее популярная трактовка.

3. Шейд написал поэму и придумал Кинбота, якобы сочинившего комментарий, — возможно, хотя в тексте для таких выводов мало оснований.

4. Кинбот придумал Шейда, написавшего поэму, и сочинил к ней комментарий — изящная трактовка, очень похожая на Набоковскую манеру закручивать произведение.

5. Есть некий Боткин, выдающий себя за Кинбота, уверенного в том, что он король, поэтому в комментарии изложена ложь в квадрате, но Шейд, тем не менее, реален, а на истинное положение вещей текст намекает множество раз — наиболее вероятная из трактовок, поскольку глубина и проработанность идеи больше всего соответствует Набоковской эстетике.

В пользу последней версии говорит указатель — завершающая часть антиромана, наполненная интересными играми с читателем. Вообще, «Бледное пламя» — это очень проработанное, переполненное отсылками произведение, где есть множество интересных приёмов переворачивания слов, зеркальных персонажей (к ним ещё вернёмся), отсылок, по количеству которых с ним в творчестве автора может поспорить лишь «Ада». Внимательный читатель столкнётся с профессором Пнином и с девочкой «во вздувающейся юбке», которая «неуклюже, но энергично гремела по тротуару коньками на роликах», явно укатившей со страниц «Волшебника». Примечательна и ироническая встреча с Лолитой, сменившей фамилию Гейз на Гарх, но сохранившей узнаваемые черты.

Десятки внутренних перекличек формируют общую интеллектуальную ткань «Бледного пламени». К примеру, садовник негр из поэмы — не только реальный персонаж, но ещё и игрушка. Но особое значение в книге отводится стеклу, а потому столь часто упоминается взрыв стекольного завода и так существенна роль свиристеля, расквасившегося об отражение в закрытом окне.

На свиристеле стоит остановиться подробнее, поскольку птицам уделено особое внимание в антиромане, и полёт навстречу смерти — это прямое соответствие движению убийцы к жертве, о чём говорит цитата: «Мы чувствуем, как рок в образе Градуса поглощает милю за милей “мнимой дали” между собой и бедным Шейдом. В его неуклонном слепом полёте он тоже встретит отражение, которое сокрушит его».

Отражения, подобия, копии — важный элемент в поэтике Набокова. Вот самые яркие из примеров: «Отчаяние» (Герман и Феликс), «Лолита» (Лолиты и Анабелла), «Бледное пламя» (Шейд и судья, но не только они), «Ада» (обитатели Антитерры и Терры), «Смотри на Арлекинов!» (двойники из реального и художественного миров). Кстати, с последним завершённым романом антироман также роднит тема нафантазированных воспоминаний: «Это слово здесь не годится, — сказал он. — Его нельзя прилагать к человеку, который по собственной воле стряхнул бесцветную шелуху невеселого прошлого и заменил ее блистательной выдумкой».

Немало и других образов. То же «Бледное пламя», постоянно меняясь, всплывает то фонтаном, то цитатой из Шекспира, а то и кружком света, будто бы явившимся героям из загробного царства.

С положительной точки зрения можно оценить и философию «Бледного пламени» — любопытную, но всё же уступающую рассуждениям в таких работах, как: «Ада», «Дар», «Solus Rex», «Отчаяние» и т.д.

Кстати, «Solus Rex» — это незавершённый предшественник «Бледного пламени», давший толчок данному произведению, а также другим, например, «Под знаком незаконнорождённых». Ещё одним источником, втекающим в антироман, является комментарий к «Евгению Онегину», написанный Набоковым, и здесь, пожалуй, кроется главная проблема.

Сочиняя книгу в форме комментария к поэме, Набоков пытался преподнести замечания Кинбота максимально абсурдно и отдалённо от исследуемого текста. Так и получилось: всё, что сообщает рассказчик, совершенно не вяжется с поэмой. Текст романа не исходит из неё, а служит грубым придатком. Он выполняет основную задачу — пародирует труды критиков, слишком зацикленных на себе, не способных объективно оценить чужие работы без призмы собственных заблуждений.

Но в погоне за единичной иронией Владимир Владимирович теряет главное — форму, ведь «Бледное пламя» в действительности не содержит комментарий к поэме, который можно было бы читать с любого места, раскрывая (пусть даже ошибочно) её суть и получая хотя бы приближённое впечатление соответствия.

Комментарий и поэма изолированы, не связаны, чужды. Мы не получаем той самой, ловкой формы, являющейся признаком метапрозы. Стремление к пародии заставляет Набокова пренебречь изящностью и слаженностью текста, из-за чего мы получаем простой линейный роман с поэмой и указателем в конвое. Для сравнения: Милорад Павич написал «Хазарский словарь» — произведение, действительно сохранившее и передавшую структуру настоящего словаря. Читать его можно с любого места, получая именно впечатление научного труда, лишь при помощи какой-то магии дарующего связную художественную реальность. Сербский автор тут наголову превзошёл Владимира Владимировича, идеально совместив условную и литературную задачи.

Но Набоков изобретательнее в мелочах, и если в качестве заявленного романа-комментария «Бледное пламя» немощно и неубедительно, то как головоломка оно имеет достаточный потенциал. Если же, вопреки логике, подойти к произведению как к обычной прозе, то получится нечто очень сумбурное, невыразительное и скучное, с шаржированным королевством, хотя кое-где повествование оживляется юмором, например, когда после замечания о заезженности синхронизации в литературе, она сразу же применяется в тексте. Но, к сожалению, Владимир Владимирович здесь, будто не в полную силу. Он выбрал себе неприятного персонажа, и сразу видно, что писать о гомосексуальных склонностях рассказчика к мальчикам, автору явно скучно, — это же не порхающие нимфетки, а мерзость, в конце концов.

«Бледное пламя» — яркая работа в библиографии Набокова. Она выделяется среди творений его современников, но тонет под грузом изобретательности успешных авторов метапрозы. Но при детальном рассмотрении данный антироман может противопоставить им ряд преимуществ. В качестве литературы для чтения эта работа не выдерживает конкуренции даже «средних» работ автора, но, тем не менее, заслуживает внимания за счёт необычной задумки.

СОЯ: 8+7+8=7,7

Есть в набоковской прозе такое свойство, когда она не отпускает тебя долгое время, звучит в голове словно музыка Наймана из фильма Гринуэя Z00. Щемящее чувство тоски, грусти и беспокойства. "Бледный огонь" - это когда ты проснулся после ночного кошмара, но не понимаешь - всё произошло на самом деле или было сном.

Ошибкой было читать, послушавшись автора предисловия, то есть Предисловие-Комментарий-Поэма-Указатель. Ошибкой было, еще только предугадав личность короля, случайно заглянуть в Указатель. Итого имеем - читайте все в том порядке, в котором напечатан роман. И ради бога, не заглядывайте раньше времени в Указатель имен. Это если об общих рекомендациях.

Несмотря на то, что этот антироман Набокова называют одним из самых спорных в его творчестве, тем не менее написан он все же скорее увлекательно, если ты согласился в самоубийственную партию с писателем. Если учесть, что название взято у Шекспира: "Луна — это наглый вор,/И свой бледный огонь она крадёт у солнца", то тут, конечно, читателю волей-неволей придется решать, кто же тут у кого крадет [вопрос что крадет у меня не возник]. Правда может возникнуть мысль о том, а существовала ли поэма Шейда в принципе, или это тоже выдумки сумасшедшего [сумасшедшего ли] Кинбота [да и вообще кто этот, ваш Кинбот!].

В общем, Набоков хоть и уверяет читателя, что роман прост, как яичная скорлупа, тем не менее иногда из яйца может вылупиться не милый птенец, а настоящая ядовитая змея. Поэтому запрятанные изюминки, как их сам называет Набоков, не всегда видны, а по итогу вообще могут навести на больше вопросов, чем ответов. Однако кто из любителей читать достойную литературу, откажет себе в удовольствии поразгадывать такие текстовые шифры? Тем более умело раскиданные по тексту самим Набоковым.

Так уж случилось, что последнее время мне попалась пара книг, которые я отложил для себя, чтобы вернуться к ним чуть позже и перечитать заново [замечу. что для меня это скорее редкость, чем правило]. Среди них теперь и "Бледный огонь".

«Бледный огонь» Набокова. 320 страниц.

Роман в виде комментариев! Пародия на академизм! Ненадёжный рассказчик! История про цареубийство! «Жизнь человека как комментарий к эзотерической неоконченной поэме!» What's not to love?

Увы, Набоков часто в пересказе выглядит лучше, чем на бумаге. Придумав занятную интертекстуальную игру, автор спохватывается, хватает читателя за руку и ведёт его по каждой кочке, разжёвывая аллюзии и тыкая пальцем во внутренние рифмы и загадки. Плюс пара смешных фамилий, немножко игры слов, обязательный пинок трупа дедушки Фрейда.

Полвека назад роман, конечно, был новаторским, но с тех пор много воды утекло, появились Сникет, тот же Данилевски, да хоть бы и Павич (не люблю его, но всё же). В итоге форма уже не потрясает, а содержание вялое.

Допускаю, конечно, что это художественный приём: рассказчик, видимо, психически нездоров, а творчество душевнобольных не всегда отличается связностью и увлекательностью. Но в любом случае, продраться через эти три сотни страниц было сложно, но не из-за интертекста, а из-за рыхлости сюжета.

Набоков известный любитель зашифровывать в своих книгах какие-то послания и прятать ключики. Эту книгу он прямо так и назвал: "Знаки и символы". 100% нужно искать загадки и разгадывать шарады.

Престарелые родители навещают своего сына в санатории, везут ему в подарок десять баночек с джемом. Он болен, тяжело болен какой-то ментальной хворью, похожей на шизофрению. Оказывается, вчера он пытался покончить с собой, и родители уезжают, так его и не увидев. По пути будут пассажиры метро, воспоминания, какие-то нюансы с дверьми и покупками, а вечером начнутся внезапные звонки. И пусть герои уже приняли решение, что заберут сына из лечебницы, последний ночной звонок точно не позволит этим планам сбыться.

Казалось бы, ну что в этой истории? Но мы же помним - знаки и символы, символы и знаки. И вот ты начинаешь считать банки, перечитывать про тетю Розу, и соображать: а важно ли что варенье из яблок и слив? Не буду вам ничего подсказывать, но намекну, что да, все важно. Каждая деталь. Читайте, разгадывайте, наслаждайтесь игрой света и тени между букв.