Ромовый дневник

Впрочем, это была чистой воды мастурбация

Но он не так часто сбрасывал свои защитные доспехи, а когда сбрасывал, то обычно под воздействием рома.

Я завидовал Йимону и одновременно оплакивал самого себя, потому что увидел его в такой момент, который все мое личное счастье делал тусклым и скучным.

Свет в игорных заведениях вообще безжалостен к стареющим дамам. Он выхватывает каждую морщинку на лице, каждую бородавку на шее; бисерины пота в ложбинках между пустыми мешочками грудей; волоски на случайно показавшемся соске; дряблые руки и ввалившиеся глаза.

Видите ли, я плаваю в мутной воде, пока не найду что-нибудь достаточно крупное и подлое, чтобы туда присосаться, - хорошего, знаете ли, добытчика, что-то с большими зубами и маленьким брюхом.

Если там была абсолютная свобода, значит, я досыта ею наелся и отныне намерен был искать что-то менее абсолютное и куда более комфортабельное.

...Я вспоминал старые магнитные часы, что висели на стенах классных комнат в школе моего детства. То и дело стрелка могла несколько минут не двигаться - я достаточно долго за ней наблюдал, уже задумываясь, не сломалась ли она наконец, - а затем меня всегда поражал ее внезапный перескок на три-четыре деления.

Жизнь их подчинялась многочисленным шансам и внезапным перемещениям. Они не проявляли ни малейшей преданности любому флагу и не ценили никакой валюты, кроме удачи и приятного общения.

Гонку выигрывает не самый быстрый и битву не самый сильный - а тот, кто способен увидеть приближение момента и отскочить в сторону.

Мне платили двадцать пять долларов в день за то, чтобы я разрушил то самое место, где я впер­вые за десять лет почувствовал себя дома. Плати­ли за то, чтобы я, так сказать, нагадил в собствен­ную постель. И я оказался здесь только потому, что напился, был арестован и таким образом сде­лался пешкой в какой-то ответственной дребедени по спасению престижа.

— Слишком много думаешь, — заметил я.

— Приходится всю дорогу думать, — пробормотал Йемон. — Просто беда — порой я беру отпуск от размышлений. — Он кивнул. — Все точно так же, как и со всеми прочими отпусками — на две недели расслабляешься, а потом пятьдесят недель к этому готовишься.

А мне здесь нравится, — с ухмылкой сказал он. — Мне очень нравится сидеть здесь, смотреть на пляж и думать о всех тех славных делах, которые я мог бы провернуть, будь у меня под рукой «люгер».

Салу постоянно тревожила всякая всячина: жестокость капитализма, ибо его таланты эксплуатировались, дебильная вульгарность американских туристов, ибо она обеспечивала его дурной репутацией, беспечная глупость пуэрториканцев, ибо она вечно делала его жизнь опасной и тяжелой, и даже, по совершенно неясной для меня причине, сотни бродячих собак, которых он видел в Сан-Хуане.

... sounds of life and movement, people getting ready and people giving up, the sound of hope and the sound of hanging on, and behind them all, the quiet, deadly ticking of thousand hungry clocks, the lonely sound of time passing in the long Caribbean night.

He shook his head. "I never thought I'd live to see thirty. I don't know why but for some reason I just didn't".

Then I packed my bags. I crammed everything - clothes, books, a big scrapbook of my stuff from the News - into tow duffel bags. I laid them side by side, then I put my typewriter and my shaving kit on top of them. And that was it - my worldly goods, the meager fruits of a ten-year odyssey...