Белая книга

.

Читаешь, и пытаешься осмыслить, то ли это признания застенчивого гомосексуала, то ли хоумвидео порочного бисексуала, то ли поиск себя в стиле Юкио Мисимы, то ли достоевщина, с извечным вопрошанием: тварь я дрожащая, или право имею? А, коли имею, то на что?"

Одним словом, ночи того, "кто идёт по жизни смеясь ". Зачастую не отличишь боль от порока. Юноша, не умеющий ждать, лавирует на волнах любви, перепрыгивая из постели в постель, устраивая временные передышки в объятиях женщин. Однако он не просто непринятый обществом, свободолюбивый гомосексуал, он - гей-любящий Бога. И это не физиологическое восхищение страданиями Себастьяна, а поиски высшего на пути от обратного:"предположим, что неверие - глупо. Возьмём одного Бога и любого священника. Как любить Бога, если возлюбил священника не по уставу? И как любить священников, если любишь Бога? Решение: область чисел от нуля до минус бесконечности, где каждая новая любовь это плюс к минусу".

Возможно ли, что пространство делится лишь по линии веры? Отнюдь. Прототип автора колеблется, дарует утешение и нежность, пытаясь объять необъятное, укачать, приласкать, обрить всех сирот Любви.

Такая жажда может снедать лишь творческого человеку, у которого с дважды два всегда нелады, а в любви есть одно правила:"Никаких правил, обещаний и постоянства!".

Когда пьешь обжигающий, морозный воздух, страшно вдохнуть глубоко, а затем вольно выдохнуть, и ты делаешь прерывистые глотки, стараясь не слушать свою грудь. Так и с чувством. Жажда наполниться им до краев, и при том не ощутить пресыщенности, остаться невинным в пороке, простить самого себя. Ведь любить на полную мощность сложно. Есть ответственность перед Производителем(Богом), любить же тьму и тьму - хоть и страдальческое, но обогащающее чувство, к тому же нет мук выбора, на рынке удовольствий тебе доступен любой фрукт. Имитация свободы торговли в условиях инфляции.

Потому наверно белая книга, что нет недостатка, впереди дни и дни, незаполненные страницы остаиваются словно девственные земли верховья Амазонки, любовь исполнена святости на грани со святотатством. А жизнь...скачок браконьера, в которой барахтается Жан Кокто - бабочка неведомой породы.

"Я хочу признаться тебе в одной веши, — сказал он, когда мы остались одни. — Во мне, сосуществовали женщина и мужчина. Женщина подчинялась тебе; мужчина восставал против этого подчинения. Мне женщины не нравились, я волочился за ними, чтобы обмануть себя и доказать себе, что я свободен. Мужчина во мне, глупец и фат, был противником нашей любви. Я жалею об этом. Я люблю одного тебя. Когда поправлюсь, я стану другим человеком. Я буду повиноваться тебе, не бунтуя, и сделаю все, чтоб загладить зло, которое причинил".

Как оно было спокойно, это милое лицо, которое я некогда осыпал ударами! Но что это могло значить для него теперь, к чему было вспоминать об ударах, о ласках? Он больше не любил ни мать, ни женщин, ни меня — никого. Ибо одна лишь смерть интересна мертвым.

В страшном моем одиночестве у меня не возникало мысли вернуться к Церкви: слишком это было бы легко — принимать облатку, как лекарство, и заряжаться энергией от Святой Трапезы, слишком легко обращаться к небесам всякий раз, как теряешь то, что влекло тебя на земле.

К девятому классу, после каникул в товарищах моих совершилась решительная перемена.

У них ломался голос; они курили. Брили тень бороды, вызывающе разгуливали с непокрытой головой, носили английские бриджи или длинные брюки. Онанизм уступил место похвальбам. По рукам ходили открытки. Вся эта молодежь поворачивалась к женщине, как растения к солнцу. Вот тогда, чтобы не отстать от других, я начал извращать собственную природу.

Устремляясь к своей истине, они увлекали меня ко лжи. Свое неприятие я приписывал неведению. Меня восхищала непринужденность товарищей. Я заставлял себя следовать их примеру и разделять их энтузиазм. Мне приходилось постоянно преодолевать стыд. В конце концов эта самодисциплина значительно облегчила мне жизнь. Я только повторял себе, что разврат никому не в забаву, просто другие прилежнее, чем я.