Чевенгур

Нахожусь в процессе осмысления романа Андрея Платонова «Чевенгур». Впервые столкнулся с этим автором ещё в средней школе, тех времен я уже не упомню а потому не смогу назвать первое произведение с которым ознакомился, но вот сейчас по студенческому долгу прочёл роман, входящий в своеобразную трилогию, начатую ещё в «Котловане», но этот вопрос ещё нужно будет уточнить, а пока выскажусь по поводу «Чевенгура» и поделюсь мыслями по этому поводу.

Платонов конечно автор своеобразный и сложный, не то чтобы он писал о чём-то непонятном, просто он использует сочетание топонимов эпохи с философскими категориями бытия, вкладывая в уста своих героев собственное представление о революции. Идея романа такова, что революция ознаменует «приход к власти дураков», или есть ещё у исследователей такая трактовка, что идёт оправдание послереволюционного ужаса дореволюционным, но суть в том, что Платонов революцию не принимал и пытался это завуалировать, впечатать в текст. При этом видно с какой любовью и тщанием он описывает тяжелые будни народа, не сладко им пришлось в то страшное время, меняется жизнь, меняется власть, уже тогда равнялись на западные образцы чтобы не отставать, а народ как отдельный единый организм осуществляет функцию наполнения жизненного пространства. Каждый представитель нужно и общественной профессии не мыслит своё существование без любимого дела: как конструктор паровозов не мыслит себя без поездов и механизмов, так и крестьянин не мыслит себя без родной земли, на которой работал из поколения в поколение и вот глобальная индустриализация вынуждает покинуть его родные места и идти в город. Но также здесь можно заметить некие черты военного коммунизма, были эпизоды где была продразвёрстка, платили продналог, начинался сталинский период, ознаменовавшийся не только победой в Великой Отечественной войне, но и выполнением пятилетки за четыре года, рост темпов коллективизации привёл к голоду и мору в советской деревне. Страшное было время, но именно в такое время куются сложные и многогранные человеческие характеры.

Из всех персонажей наиболее запомнился Саша Дванов и Копенкин, чья одержимость Розой Люксембург придавала ему некий романтический ореол что мне очень импонировало в его образе, ратует за революцию. Здесь каждый держится за идею сотворения социализма и пытается добиться её реализации. В этом стремлении я вижу некий смысл жизни, есть ещё и аллюзии на Христа, но мне их пока углядеть не удалось, что меня не очень радует но нет предела совершенству, будем развиваться и искать. Нравится мне эта версия о мотиве пути к Цели, думаю останусь при ней.

Платонов – это не самое лёгкое чтение, к нему нужно готовиться, потому что один из «странных» романов читается нелегко и хотя язык повествователя не особо тяжёл, но можно наткнуться на двусмысленное понимание идиом вроде «революция рожала» и других подобных форм, это усложняет процесс восприятия и слияния с произведением, но это стиль автора и если вы хотите соприкоснуться с его гением, то нужно это преодолеть, затолкать, вкусить и перезагрузить систему ценностей.

В качестве итога: Книга порадовала, оставила после себя странное послевкусие, воззвала к размышлениям, заставила мыслить, но никак не прошла мимо меня, учу себя воспринимать любого автора и Платонов хоть и сложным оказался для меня но некоторые его постулаты оказались близки с моими. Оценю в восемь баллов и посоветую хотя бы один раз но пересечь свои дороги с этим произведением, классика как никак! Всем Добра и приятного Чтения!

Платонов один из лучших и самых недооценённых советских писателей. Даже сейчас очень немногие воспринимают его стиль и восхищаются его творчеством. Причин для этого несколько. Во-первых, это сложность изложения мыслей и образов. Стиль Платонова особый. Иной раз отдаёт народной поэзией, сказкой, былиной или думой, а иной, вдруг в речи появляется, какая-то канцелярская казенщина, замешанная на лозунгах и декретах. Это гремучая смесь, но придающая языку Платонова особую оригинальность, которую у никакого другого писателя найти невозможно. Во-вторых, это особенность построения сюжета. В "Чевенгуре" много персонажей и аж три истории. Этот роман составляют по сути три самостоятельных романа, которые перетекают один в другой. Первый о детстве и юности Александра Дванова. Тут можно даже увидеть полностью переосмысленные Платоновым элементы традиционного романа воспитания. Второй о путешествии Александра Дванова и Капенкина по городам и весям Русской степи времен Гражданской войны, очень напоминающий приключения Дон Кихота. И третий, это роман-утопия о Чевенгурской коммуне, в которой построили коммунизм. Такой себе мифический Китеж-град. Третья особенность творчества Платонова-- это грусть и пессимизм, которым проникнуты все его образы, все его мысли, да и весь роман в целом. Что же делать, если человек жив только когда у него есть мечта. У кого её нет, те мертвы, хотя и дышат.

Но человек с мечтой, понимает, что достичь её невозможно. Да и, наверное, ненужно. Ведь вдруг случится чудо и достигнешь мечты, тогда некуда будет стремиться и опять же останешься "живым мертвецом". Все эти размышления отдают обреченным трагизмом, который разлит в каждой строке романа Платонова. Этот роман большое явление в русской и даже мировой литературе. Он намного раньше поднял те проблемы, которые после войны начнут волновать Камю, Сартра и прочих экзистенциалистов. Приобщитесь к горькой мудрости Андрея Платоновича. Правда, если у вас хватит на это мужества и сил.

Роман "Чевенгур" советского писателя Андрея Платоновича Платонова по праву можно называть не просто одним из самых странных произведений советской прозы, но и уникальным аутентичным творением всей мировой литературы. Нельзя сказать, что именно этот, хоть и являющийся единственным во всем творчестве роман, Платонова является его главным произведением, напротив, во многих отношениях он проигрывает малой форме, но как минимум именно "Чевенгур" в наиболее завершенном виде репрезентировал идеологию писателя и изобразил его вселенную под одной обложкой.

Условно все творчество Платонова делится на две части - в одной он повествует о человеке, в другой рассматривает общество. Социум в произведениях автора глубже всего анализируется в трех произведениях - легендарной повести "Котлован", повести "Джан" и наконец романе "Чевенгур". Все три опуса являются по сути единым произведением, рассматривающим общество со всех имеющихся граней, при этом каждая часть кардинально отличается от остальных.

В "Джане" Платонов рисует перед читателем угнетающую картину тотального запустения, вселенского обнищания одной из малых народностей где-то в глубинах средней Азии. Народу под названием "Джан" уже не нужно ни всеобщего равенства и братства, ни прав и свобод, даже пища для него является предметом строгой необходимости и принимается чисто рефлексивно безо всякой цели и смысла к дальнейшему существованию. И этот нищий, уже давно умерший народ, скитающийся призраком по пустыням, пытается спасти главный герой повести - юный коммунист, получивший партийное задание.

Несмотря на тот факт, что автор является защитником и пропагандистом коммунизма, ему принципиально важно показать, что в мире существуют свои уникальные культуры и формы жизни, которые невозможно выровнять по одной гребенке коллективизации. С точки зрения писателя коммунизм и общность (как локальная так и космополитическая) прежде всего должны найти свою собственную, аутентичную форму синтеза и взаимопонимания - любая форма огульного насаждения чуждой идеологии даже с благими целями оборачивается полным провалом. Для Платонова принципиально важно найти тот сложный, уникальный, незримый путь в будущее, т.к. сам он, и это особенно чувствуется по многим философским пассажам, ясно понимал, что именно коммунизм является единственным решением сложившейся социальной ситуации.

В "Котловане" тема общественного благоустройства продолжается. Однако на сей раз Платонов заостряет свое внимание не на обществе в целом, а на составляющих его индивидах. Если народ Джан представлял из себя единое целое со своим мистическим коллективным бессознательным, то в "Котловане" оно разбивается на множество осколков-личностей, где каждый ищет свой путь и место в мире. За исключением "Записок из подполья" сложно найти литературное произведение во всем мировом наследии, которое было бы еще больше пропитано тоской экзистценциализма, бесцельностью существования и холодом одиночества посреди бескрайней равнодушной вселенной. Платонов в повести вновь и вновь обращается к идее о том, что все материальное существование - упорный труд, строительство, накопительство и прочее - является реакцией на бесконечную душевную пустоту. После падения всех трансцендентных сущностей, человек уже забыл что значит быть в мире и быть его частью. Отныне он присутствует как сторонний наблюдатель или пассажир, чью грудь раздирает тоска бессилия и одиночества. Против последних, им придумываются разнообразные идеи, вроде близящегося всеобщего счастья, разумного общественного устройства, однако жизнь снова и снова оказывается сильнее, оставляя покинутого индивида возле руин собственных надежд.

Роман "Чевенгур" является собой именно такое воплотившееся крушение всех трансцендентных надежд и упований, представленное воочию. Сюжет крутится вокруг псевдокоммуннистического общества, ограниченного рамками локальной сельской местности где-то на юге России. Герои истории преисполнены уверенности в том, что образовавшееся общество уже достигло абсолютной гармонии. Труд и эксплуатация в нем отменены, за всех работает солнце, а в деньгах и частной собственности никто не нуждается, т.к. никто не имеет ни первого ни второго. Стоит отметить, что персонажи просто ослеплены собственной идеологией - они беззаветно преданы коммунистическим формулам и идеалам отцов революции и за счастье ближнего с радостью готовы пожертвовать собой.

Платонов мастерской рукой создает амбивалентное отношение читателя по отношению к действующим лицам. С одной стороны, он понимает их искренность и "чистоту сердечного ощущения", но с другой ясно видит, что при отсутствии рационального и теоретического устройства, стихийно возникший социум обречен на скоропостижное и неизбежное угасание. В "Чевенгуре" Платонов снова пытается найти некую золотую середину. С одной стороны он выписывает невероятно сильных, душевных, готовых на героические поступки личностей, а с другой рисует сложнейший механизм окружающего мира и жестокой действительности, в которой героям необходимо искать свой собственный уникальный путь развития. Вопрос который ставит Платонов в первую очередь - достаточно ли велика идея коммунизма для русского сердца, сможет ли она вместить его в себя? Ведь его герои постоянно тоскуют и томятся по чему-то высшему, сверхмировому и саму идею коммунизма, взаимопомощи и братства одухотворяют всей душой, как бы гиперболизируя первоначально содержащуюся в нем идею до крайне степени, в связи с чем выходит нечто очень далекое от первоначальной задумки.

В "Чевенгуре" практически нет никакого сюжетного развития (как его не было и в повестях "Котлован" или "Джан"). Платонов слишком велик для своего времени, чтобы останавливаться только в области голого реализма и материалистической драматургии действия (хотя гениальное "Возращение" говорит, что он бы мог достичь многого). Его область находится где-то между, в невидимом зазоре между трансцендентностью и материальностью. Все персонажи сплошь странники, пытающиеся найти в этом междумирье какой-то приют. Они пробегают все расстояние от чистейшего сентиментализма до рабского труда и бесконечной покорности перед бытием, но всюду видят только одно - пустоту. Уже поздно становиться реалистом или философом. Чтобы выжить нужно быть отчасти Дон Кихотом, как герой Копенкин, который идеализирует свои мечты о Розе Люксембург и живет только ею, то и дело впадая в помешательство.

Платонов и воспевает и ненавидит тот факт, что герои живут в зеркальных лабиринтах собственной субъективности, однако он ясно понимает, что это заложено в самом существе человека, а человеческую природу он ценит и уважает. Но еще больше человеческой Платонов уважает природу техники. Для него понятие Хайдеггера "постав" - т.е. душа технологий, является основополагающим. Техника является одним из тех мостов, которым люди ходят к матери природе, однако уважая и чтя свою прародительницу. А вот чего по настоящему не хватает, и сам Платонов это безоговорочно признает - моста между человеком и человеком. С присущей автору искренностью, он отчаянно пытается найти выход для своих героев из одиночных камер собственного существования. Но едва вселяя в читателю небольшую толику веры в какую-либо идею, он тут же спешит опровергнуть сам себя, наглядно показывая, что душа куда глубже и самобытней любой формулы всеобщего счастья или непреложных законов самого бытия.

Текст-гипноз. Шаманский танец со словом, смыслом и образом. Чем дольше ты в нем пребываешь, тем глубже входишь в транс. Больше всего это состояние напоминает то, в котором оказывается ребенок, поймавший на телеэкране фильм ужасов и уже не способный от него оторваться.
«Чевенгур» - энциклопедия русской смерти. Бездонная яма заблуждений. Кладбище мечты об идеальном государстве. Но все это не так важно. А по-настоящему важен язык текста. Это совершенно фантастический, афористичный, русский параллельный язык, перекованный до какого-то священного сияния канцелярит, которым и автор, и герои даже не говорят – тихонько поют. «Закончив чертеж, Шумилин лег на диван и сжался под пальто, чтобы соответствовать общей скудости советской страны, не имевшей необходимых вещей, и смирно заснул».

"Чевенгур" – это не развлекательное чтение. Это книга, которая требует от читателя вдумчивости и готовности к восприятию сложных и неоднозначных идей. Она заставляет задуматься о цене революции и о том, что значит быть человеком в эпоху перемен. Платонов показывает, как благие намерения могут привести к трагическим последствиям, когда идеология заменяет собой здравый смысл и человечность.
Язык автора – это отдельная тема для разговора. Он нарочито корявый, сбивчивый, наполненный просторечиями и канцеляризмами. Этот язык будто отражает хаос и неразбериху, царящие в головах его героев и в самой эпохе. Мне он показался сложным для восприятия, но наверное именно он создает неповторимую атмосферу романа.
Общее впечатление от книги тягостное, я много прокручивала в голове некоторые моменты, пытаясь мысленно спорить с автором или наоборот соглашаться с его доводами. В любом случае, душу и разум "Чевенгур" мне всколыхнул основательно.

«- Лежачая восьмерка означает вечность времени, а стоячая двухконечная стрела — бесконечность пространства.
Председатель показал фигуру всему собранию.

• Тут и вечность и бесконечность, значит – все, умней не придумаешь: предлагаю принять.»

  «Сколько он ни читал и ни думал, всегда у него внутри оставалось какое-то порожнее место – та пустота, сквозь которую тревожным ветром проходит неописанный и нерассказанный мир».

  Начало XX века характеризуется взрывом интереса к восточному оккультизму. В этих условиях на творчество Андрея Платонова неизбежно должны были влиять эзотерические идеи Е. Блаватской, Н. и Е. Рерихов, Г. Гурджиева. Однако в контексте «Чевенгура» самыми интересными являются взгляды Авгана Дорджиева о буддийском характере коммунистического учения, которые советское правительство поддерживало в начале 1920-х гг. Эта идея широко озвучивалась Дорджиевым на Всесоюзном съезде буддистов, проведенном в Москве в 1927 г. – как раз в период работы Платонова над романом. Не стоит забывать, что Дорджиев был также популяризатором мифа о том, что Россия и является легендарной Шамбалой. Теория о связи между Россией и Шамбалой пришлась по вкусу увлеченной мистикой российской интеллигенции, и ее отголоски можно найти в том числе и в «Чевенгуре».

  При внимательном прочтении легко обнаружить, что роман Платонова полон буддийских аллюзий. Придуманная им колония коммунистов очень похожа на Шамбалу – страну, победившую смерть и давшую всеобщее процветание своим жителям. Как и таинственную Шамбалу, Чевенгур невозможно найти на карте Советской России. Этот город «снят с вечной оседлости» и постоянно перемещается в пространстве. Людям, в том числе направленным в Чевенгур властями, не просто его отыскать – поиск вечно отдаляющегося города подобен непрекращающемуся духовному поиску (коммунизма, истины). Однако каким-то образом из воронежской степи в Чевенгур постоянно пребывают оборванные и босые большевики. Чевенгур притягивает их к себе («Дванову понравилось слово Чевенгур. Оно походило на влекущий гул неизвестной страны…»). Такая волшебная география защищает город словно невидимый барьер, проницаемый только для настоящих (чистых помыслами) пролетариев (просветленных).

  Население Чевенгура классово однородно: буржуи ликвидированы физически, а полубуржуи изгнаны из города. Оставшийся в городе угнетенные массы («пролетариат и прочие») ведут жизнь познавших мудрость махатм. Они не верят в смерть, которая считается несовместимым с коммунизмом, и посвящают все время медитативным практикам. Медитация чевенгурских большевиков – это медитация несозидательного труда, не связанного с производством. Никакое производство им и не нужно, поскольку «в Чевенгуре человек не трудится и не бегает, а все налоги и повинности несет солнце». Жители перестают осваивать окружающий мир, поскольку сама природа заботится об их коммунистическом счастье. Для них практически остановилось и время. Чевенгурцы «отдыхали от веков угнетения и никак не могли отдохнуть».

  Отдельно скажу о двух главных героях: Александре Дванове и Степане Копенкине. Каждый из них напоминает Дон Кихота, представая перед читателями в образе большевистского рыцаря без страха и упреке. При этом Дванов выступает в роли мудреца-созерцателя, который путешествует по России в поисках коммунизма «среди самодеятельности населения». Убеждения Дванова уживаются с эзотерическим стремлением постигнуть пустоту (шуньята), заполняющую его внутри и окружающую его снаружи: «Саша испуганно глядел в пустоту степи; высота, даль, мертвая земля — были влажными и большими, поэтому все казалось чужим и страшным». Сравните это со строками «Сутта-нипаты»: «Как на пустой, взирай ты на этот мир: разрушив обычное понимание «себя», ты поборешь и смерть…»

  В отличие от мыслителя Дванова летящий на жеребце по кличке «Пролетарская Сила» стареющий красноармеец Степан Копенкин описан как карающий защитник коммунистического учения (кочующий дхармапала в лаптях в прочтении Платонова). Копенкин связан своеобразными монашескими обетами, посвящая жизнь служению своей красной дакини – Розе Люксембург. Его жизненные ценности ограничиваются триадой «Роза Люксембург, Революция и затем конь», а целью жизни является освобождение от немецких буржуев могилы его Розы.

  Как в легенде о Шамбале, повествующей о грядущей битве между воинством Шамбалы и войском Тьмы, в финале сказа о граде Чевенгуре большевики противостоят вторжению злых сил, воплощением которых является странствующая белоказачья банда. Для переживших Советский Союз конец романа Платонова выглядит сбывшимся пророчеством (кстати, роман не был доступен отечественным читателям 60 лет, его издали незадолго до распада СССР в 1988 г.).

  Вот такая получилась рецензия о буддистах-коммунистах. Теперь ваша очередь поискать новые смыслы в Чевенгуре )))

  P.S. И буддийская казачья народная песня в завершение (приводится в переводе великого тибетского йога Викпе Левина):

P.S.S. Идея этой рецензии появилась после изучения статьи Колосса Л. о ранней поэзии Платонова «Ранний Платонов и буддизм» (Творчество Андрея Платонова: Исследования и материалы. Кн. 3. СПб., 2004. С. 83-92).

Лет пятнадцать назад мы с товарищем гуляли по скверу у железной дороги и заглядывали за неожиданно возникший там забор, за которым строилось какое-то здание. Никаких транспарантов не висело, поэтому мы гадали – что там будет? Что получится из видимых нами основательного фундамента и солидных первых двух этажей, обещавших оказаться не последними? Для чего пригнана основательная строительная техника и бегают туда-сюда рабочие в касках? Что перед нами: будущий торговый центр, офисное здание, элитное жилье, спорткомплекс или концертный зал? Может, это театр оперы или больница? Через два года там открыл свой офис пенсионный фонд, но дело не в этом.

Дело в том, что, прочитав «Чевенгур», я вспомнил то чувство, когда я гляжу через забор на котлован и не могу понять, что тут происходит. То есть сомнений нет, что я прочитал очень крутую книгу: язык произведения, стиль, все эти выражения … Ну просто высочайший пилотаж! Метафоры, которые сначала кажутся несуразными и несопоставимыми, после минутного размышления оказываются единственно верными и глубочайшими – тот случай, когда словам тесно, а мыслям освежающе просторно.

Но вот сам сюжет, сам герои… Может быть, дело в том, что я не современник Платонова и меня не окрыляет «Симфония Донбасса»; отнюдь, я совсем иную «музыку» слышу из тех краёв... Тем более, что после Сорокина, Пелевина и Войновича, персонажи «Чевенгура» кажутся не наивными искателями счастья, а карикатурными и гротескными работами художников-шабашников, вроде Бендера и Воробьянинова. И весь роман, кажущийся на первый взгляд таким наивным, светлым и шизофренически радостным, будто «Мальчиш Кибальчиш», на деле конечно светит, но очень холодным, белым светом безлюдной пустыни. Роман, безусловно, восторженный, но восторг этот, как у Высоцкого, - гибельный, обречённый. Не знаю, так ли задумывалось Платоновым, или дело в том, что я смотрю с другой, пост- и квазисоветской колокольни.

Или я просто не дорос до этого? Как вот окажись я сейчас в какой-нибудь рубке Большого адронного коллайдера и начнут там разные бозоны сталкиваться с кварками, извергая вокруг искры протонов и нейтрино – не пойму ведь, не оценю и что со всем этим делать – знать не буду. Но определённо буду уверен, что прикоснулся к великому чему-то, волшебному, чудесному и настоящему. Хотя почти ничего не понял. Но было здорово. Когда-нибудь обязательно перечитаю.

Непредсказуемый роман. Он начинается как изображение определенного среза общества во время гражданской войны – мужчины, женщины, дети. Особенное место в начале повествование занимают два сводных брата - Сашка и Прошка. История маленького Сашки Дванова описана с болью, с тоской. Его неустроенное и несчастное детство, его желание закопаться в могилу к отцу и изгнание из «дома» вызывают сострадание, сочувствие. Однако, весь реализм начального повествования неожиданно меняет вектор, и именно в тот момент когда Дванов взрослеет и оказывается в когтях гражданской войны, тон повествования становится сюрреалистичным, а роман «Чевенгур» превращается чуть ли не в сатирическое произведение. Ирония автора, как по мне, заключается в том, что именно в тот момент, когда люди испытывают крайние формы ужаса и кошмара в годы гражданской войны, Платонов интеллектуально шутит, забавляется, вводит абсурд и сюрреализм. Этот ход меня впечатлил, для меня это был эффект разорвавшейся бомбы.

Как история сироты превратилась в похождения Дон Кихота? Приключения двух героев по разрушенной, потерянной стране, где в каждой деревушке пытаются найти смысл жизни. И как потом похождения Дон Кихота превратились в социалистический утопизм Чевенгура?

Всё безумие началось со слов главного героя, мол, а где социализм? Этот вопрос разрушил его «обыденную» жизнь и он отправился на поиски настоящего социализма, безумия, фантазии, чуда, стараясь преобразить жизни людей.

Один из самых поразительных моментов книги для меня был эпизод расстрела буржуазии Чевенгура. Бесчеловечность и кошмар действий коммунистов был облечен в форму вполне обычных и правильных событий. Слова главного героя о том, что душа находится в горле и поэтому нужно стрелять буржуям именно в горло, подводит к осознанию безумия не только событий, но и героев романа.

В городе после зачистки и наступления коммунизма осталось лишь 10 человек. Сперва мне показалось, что автор хочет показать, что при 10 человеческих единицах только и возможен коммунизм. И герой Кирей каждое утро выгоняет свой пулемет на возвышенность дабы охранить этот коммунизм. Впоследствии всё-таки явились иные люди, которые несколько увеличили численность жителей Чевенгура.

В своих размышлениях и идеях герои романа доходят до крайности, до сумасшествия.

Автор метко высмеивает административно-приказную систему СССР. Указывая, что всё можно организовать и душу, и счастье, и радость, и горе. Всё организуется правильными действиями революционных пролетариев. Интересно, что ближе к концу книги, когда коммунизм свершается, то руководители ревкома складывают с себя полномочия и говорят, что вот теперь всё будет хорошо без каких-либо действий. Еда сама появится, тепло тоже, ведь коммунизм же наступил. При коммунизме еда сама в рот запрыгивает, а солнце греет круглый год, зима же упраздняется.

При коммунизме делать ничего не надо, счастье само придёт. Для кого-то пища в достатке, для кого-то женщины, но при коммунизме это все будет само собой без усилий. А труд это вредное занятие, труд приводит к появлению собственности, а появление собственности к социальному неравенству, что недозволительно.

Таким образом, труд это орудие буржуазии и трудиться невозможно для истинного коммуниста.

Во время чтения, не отпускало ощущение схожести «Чевенгура» с работами Пелевиным. Чувство, что Пелевин, в лучших его проявлениях, вырос из Платонова. Многое в ритмике произведения, в его художественности было словно заложено в лучшие работы Пелевина, особенно в «Чапаеве и пустоте». В одном из интервью у Пелевина спрашивали про Платонова, но «великий и ужасный» отмолчался никак не прокомментировав вопрос. Общий настрой, тон «Чевенгура» и «Чапаева и пустоты» сложно не заметить.

Особенного внимания заслуживает так называемый «язык Платонова». Нарочитое вкрапление в текст романа просторечных или упрощённых слов, неожиданных оборотов и странных словосочетаний. Всё это выглядит так органично и хорошо, что доставляет огромное удовольствие во время чтения.

Или

Такая неправильная речь, возможно, кому-то не очень понравится и будет восприниматься, как затрудняющая чтение, но на меня она произвела обратное впечатление. Не отпускала и вызывала удовольствие до самого конца.

Некоторые критики называют этот роман прокоммунистическим, некоторые анти. По мне, здесь так много насмешек и издевок над большевизмом и революцией, что будь я коммунистом, то повторил бы слова, которые приписывают Сталину - талантливый писатель, но сволочь. В то же время, насмешки эти, не злые и не обличительные, а серьёзные и интеллектуальные, замешанные на философском доведении до абсурда постулатов революции и коммунизма. Это не писал антисоветский писатель, а скорее свой - коммунист. И шутки эти для «своих», а не для «чужих» и, как мне кажется, не против советской власти.

Вообще я против суждений в духе - автор пишет против большевизма, против СССР или наоборот – за. Искусство нельзя делить по политическому критерию, это пошло и уместно только для политиков и прочих обманщиков. Стоящее искусство стоит вне этих пределов и в данном случае, сам Платонов наверняка был очень удивлён, когда его записали "контрреволюционную падаль" и "антисоветчика".