Собрание сочинений в 3 томах. Том второй. Проза

"Аполлон Безобразов" – прекрасный образец модернистской прозы русского зарубежья. Небольшой по объему роман может произвести впечатление "странного" произведения: сюрреалистического, декадентского, написанного на грани сна и яви, пограничного прозе и поэзии. Поэтический характер этого романа не случаен ввиду того, что Борис Поплавский (завершивший работу над романом в 1932 г.) в первую очередь является поэтом.
С поэтического же описания сумрачного и дождливого Парижа, с его сюрреалистической атмосферой, начинается роман. В этом залитом дождем Париже ведет свое жалкое существование Вася Дутов – герой, от лица которого ведется повествование. Вася является нищим русским эмигрантом, стихотворцем, грузчиком и мойщиком посуды. Случайно встретив на своем пути главного героя романа Аполлона Безобразова, который пленяет его, Вася в дальнейшем не расстается с ним.
Что из себя представляет Аполлон Безобразов? В самом имени Аполлон Безобразов заключается суть этого персонажа, который вбирает в себя красоту и уродство, свет и мрак. Аполлон Безобразов – это гордая, влюбленная в свое эго демоническая натура, стоик, мистик и созерцатель жизни. Кредо этого персонажа: бездействие и неподвижность, которые он считал "самым важным признаком душевного благородства". Вокруг Аполлона Безобразова собираются другие герои, соблазненные его философией и демонической силой, такие же маргиналы, как и он. Среди этих героев центральное место занимает несовершеннолетняя девушка Тереза – сирота и воспитанница католического приюта. Так значительная часть текста романа представляют собой подробно изложенную историю жизни Терезы.
Почти все герои романа, не способные хоть чем-либо систематически заниматься, ведут непонятную жизнь, то бесцельно странствуя по городу, то и вовсе ничего не делая. Однако при этом они живут в состоянии мистического переживания и духовного поиска. В целом же складывается ощущение, что главные герои существуют в каком-то полусне, в состоянии анабиоза и небытия; как отмечает Тереза: "я никого не помню, потому что давно не помню и себя".

Бориса Поплавского не знают и не читают. Я полжизни слежу уже — так и есть. И даже если сделать вид, что смотришь совсем в другую сторону — на проплывающие облака или расписание электричек - и так тихонько насвистывать при этом, а потом — раз! - и обернуться резко: нет, всё равно не читают. Заколдованный «монпарнасский царевич», в тёмных очках, протертом под мышками пиджаке-невидимке и венке из воска на беспокойной и пропащей эмигрантской голове — даже для клуба любителей щемящей романтики вечного изгнания, поэзии рухнувшей жизни, ценителей всяческой тоски по родине, снов про хорошо воспитанных мальчиков в коротких штанишках, увлечённых ловлей бабочек в родовом поместье, про птицу-тройку, тезоименитство государя и белой акации гроздья душистые — даже - и особенно - для них, Поплавский далёк, непроницаем и чужд. Могущественные колдуны наложившие заклятье известны поголовно. Набоков поэта не жаловал и даже передразнивал. Мережковский до глубины души возмущался, что его, мережковский, «Иисус Неизвестный» был напечатан в журнале по соседству с «грязными кощунствами декадентского романа Поплавского». Газданов, определённое дарование признавая, со всей своей брезгливостью к псевдоинтеллектуальным посиделкам опустившихся нищебродов в «Ротонде» или там в «дю Дом», искренне отказывался понимать и ханжески сокрушался , что жизнь, мол, Борис растратил неправильно — среди ничтожных людишек и наркотических обманов. Но некролог написал красиво: «у него в жизни не было ничего, кроме искусства и холодного, невысказываемого понимания того, что это никому не нужно. Но вне искусства он не мог жить. И когда оно стало окончательно бессмысленно и невозможно, он умер». И снисходительный тон критики, готовой признать его, так и быть, настоящим писателем, если он, наконец, сосредоточит фантазию, откажется кого-либо эпатировать и пусть ещё за каждым словом «подлинность» чувствуется — тогда уж да, а так — ни-ни. И ни одного прижизненного издания: ни безбожно-прекрасный «Аполлон Безобразов», ни обморочно-родной «Домой с небес» света не увидели. Обрывки, фрагменты, клочья, скомканные франки, «видели бы вы его кальсоны»...Сейчас вот зато Быков хвалит за что-то своё, быковское, но Быкову я запретить не могу — за отключение фонтана «Самсон» в Петергофе и миграцию африканских слонов в поисках кормовых участков тоже не я отвечаю. Пусть себе хвалит. Бориса Поплавского не знают и не читают.

По мне — так и пускай бы. Если вас когда-нибудь накрывало ревностью не только в отношении более-менее узаконенных половых партнёров, а чувство собственности распространялось далее имущества разной степени движимости, если хоть однажды вам хотелось оставить музыку только для себя, выбить книгу из любых посторонних рук, а коли уж не хватило духу, то фразу: «Леночка, я рада что тебе понравилось» произносить, внутренне скрежеща всеми зубьями, и думать про себя: «Гори в аду!», выслушивая нелепые леночкины объяснения, что же именно из того «что хотел сказать автор» её впечатлило, а что — не особенно, - возможно, вы меня поймёте. Но и это не обязательно. Причина появления этого текста загадочна для меня самой — мало, что ли, бесхозных самоубийц, которых не жалко? Да навалом — разбирай-не хочу художественно по косточкам и раскладывай косточки по полочкам... И что за рецензия такая с посылом «Руки прочь, Поплавский — мой»? Зачем она? Ясное дело — никакая, низачем. Расходимся. И раз уж все послушно разошлись, дальше я могу бессовестно предаваться иррациональной лирике. Ведь всех этих людей из первого абзаца, вместе и по отдельности не сделавших мне ничего плохого, а иногда даже и наоборот, я готова назначить личными врагами — я им не верю и слова не давала, потому что я-то Поплавского - люблю, для меня он — дикий и трогательно-надменный зверь единорог, почему-то вдруг положивший голову на мои колени - то ли по ошибке, то ли попросту устав дожидаться более приличную деву в своём чуднолесье. Нешлифованный янтарь с живой каплей крови внутри - случайное сокровище, случайным образом преломившее солнечный луч на пустом северном пляже, случайным образом подобранное, согретое ладонью, согревшее ладонь, надёжно спрятанное в бездонном кармане старого пальто — случайно накинула, чтоб покурить на крыльце, пошарила спички — а оно там, как вспышка неяркого света, как возвращение домой поздно вечером, - оно всегда было там. Белый персонаж снов среди бела дня - белый стих, белый клоун. Первый проводник из царства мёртвых поэтов: Джойсу, Генри Миллеру, Кортасару — всем, кого я признала своими несколько позже, - верную дорогу и надёжные способы манипулировать мной показал именно он. Они из одного отряда бессмертных. Но не было больней, не было любимей… И потеря бойца как всегда прошла незамеченной.

Сейчас я старше Поплавского (и уже всегда буду старше), старше обитателей его книг: солнечного демона Безобразова, доппельгангера Васеньки-Олега — слабо-сильного (так), двойной звезды авторского альтер-эго, множественных небритых Гамлетов в разбитых очках, священных коров здоровой юности с античными лицами и крепкими ногами - Тани и Кати, запутавшегося в ворохе евангельских противоречий Роберта, проходящих мимо Слоноходова и Черепаходова, приходящего на руках человека-обезьяны…Сейчас меня тяготят стихи: любые строки, написанные в столбик, я пытаюсь перемножить, сложить или вычесть совсем, и никогда не позволяю себе такой беззащитной поэтичности напоказ (единороги, янтарь, бессмертие… шта?), спекулятивно играющей на запрещённых струнах, как фальшивая скрипка у Гейне, того, что вооон там, наверху. И всё равно годы спустя я перечитываю Бориса без опаски. Нет, конечно, тот экземпляр, что хранится «в красной комнате в тайном шкафу» несколько пугает: из него могут вдруг посыпаться какие-то бумажки, исписанные кем-то в рифму зелёными чернилами, использованные билетики на автобус с забытым, почти мифическим номером, в грязные стёкла которого ветер пригоршнями швырял дождь на станции с необъяснимым названием «Лось», откуда кто-то ездил в никуда плакать от любви и ненужностей жизни… и ещё там между строк засушенная стрекоза, я помню — лучше не трогать. Хороший автобус уехал без нас. Но под защитой нейтрально-траурной рамки бездушного ридера, из которого — да здравствуют технологии! - ничего не сыплется пока, я сделала важное открытие: я выросла из Поплавского. Не в смысле «переросла», а именно выросла — такая, как есть: с неуправляемым синтаксисом и внезапной пунктуацией, с потребностью превращать в метафору каждую задрипанную лошадь и путать синонимы с антонимами, с многословностью и недомолвками, с привычкой взболтать, но не смешивать высокое и низкое, метафизику и спорт, лень и аскезу, высокую мистику и зловещий юмор; с языком, с трудом поспевающим за стилем, с манерой чуть-что прикрывать иронией самые слабые места. Именно Поплавский в ответе за специфическую настройку оптики моего глаза. Порой (совсем не всегда, зачем?) он бывает убийственно точен, и, в то время как сотни писателей нервически призывают мгновение замереть, потому как оно, видите ли, прекрасно, гоняются за ним с сачком, буквально впадают в истерику от того, что время утекает сквозь пальцы и только поэтому-то и пишут, пишут без начала и конца, чтоб поймать хоть чуть, оставить, и призывают читателя на подмогу: «лови его, ату!» — Поплавский просто останавливает и оно, мгновение, действительно прекрасно, без дураков, никакие дополнительные свидетели ему не нужны…. и пусть вокруг сплошные кромешные слепые зоны, неоплаченные счета и неоконченные истории, пусть. Как хотите, но я отказываюсь расти из шинели Гоголя, я - из облезлой, отяжелевшей от ледяного дождя, бесполезной шубы Веры-Терезы фон Блиценштиф (ох, Тереза!).

Дело ваше: читайте или не читайте, я не буду резко оборачиваться, свистеть и уж, в любом случае, не приду ночью, чтобы отгрызть вам пятки.
Как когда-то Аполлон Безобразов сказал «вдруг задумавшись, как будто вспоминая что-то и презрительно-печально выпучив губы»:

Моё — тает. А зачем кому-то ещё любить ту же спину — мне невдомёк.

Я ничего хорошего от этого произведения не ждала, и ожидания чуточку больше, чем оправдались. Если книга нравится очень, я не отношу к достоинствам маленький размер произведения. В данном случае хочу автору сказать спасибо за то, что не стал меня долго мучить своей автобиографической повестью. Много их, патриотов и "патриотов", оказалось за рубежом в послереволюционные годы. Не знаю, может, это и безжалостно с моей стороны, но не особо верю я тем, кто начинает "плакаться за жизнь" за кордоном. Тут, на родине, в годы гражданской войны тоже было не сладко. Но люди жили, выживали или умирали. В описываемое в повести время - двадцатые годы прошлого века - во Франции оказался И. А. Бунин. Написал там "Окаянные дни под серпом и молотом" и "Жизнь Арсеньева". Эти произведения - не слезоточивые похождения по Парижу. Талант И. Бунина остался верен России, тогда как талант Б. Поплавского размыт парижским дождём, так красиво описанным в первых строчках книги.
Герои, Вера-Тереза, Аполлон и Вася (обожаю этих рукожопов) - ходят на вечеринки, ночуют в каких-то заброшенных домах, обедают в непонятных забегаловках, беседуют о жизни с претензией на глубокое её знание. Попутно рассказана история обнищания семьи Терезы, немного сюжет рассказывает о разных профессиях Васи, ну и всё произведение крутится вокруг Аполлона. Эта личность претендует на роль Печорина, этакого жестокого созерцателя людских несчастий. Если бы его каким-то чудом перенести в Россию во время гражданской войны, он тоже был бы настолько хладнокровен, что спросил бы: "Я могу всех резать в Кубани?" Думаю, вряд ли. Когда жизни угрожает не пуля, когда нет надобности делать судьбоносный выбор, и твоя жизнь становится жалким существованием, а твои друзья от безысходности поют русские песни среди французов - ты становишься жалок, как Безобразов, несмотря на имя.
Аполлон притягивает к себе людей, как одно несчастье притягивает к себе другое. Беда одна не ходит - это можно применить к главному герою повести. Есть слабый намёк на отношения между Аполлоном и Терезой, но эта ниточка слишком тоненькая, чтобы не порваться после последней страницы книги. Она обозначена намёком, одним предложением.
Второй момент, который мне понравился - язык повествования.

Вроде, обычные слова, ничего чарующего. Но всё произведение благодаря этим простым словам звучит какой-то музыкой, спокойной, и безнадёжной, будто кто-то умер и уже нечего терять. Первые строки открываются описанием дождя, сделанным так, что оторваться от этих страниц невозможно. Чем больше я читала эту книгу, тем больше злости испытывала к автору. Он лишил свою Россию своего талантливого пера! Он Аполлон в слове, но после эмиграции стал Безобразновым. В сущности, об этом и книга - о потерянных в эмиграции.
В книге чувствуется, что минул ровно век после описанных событий. Герои говорят не так, как сегодня.

Есть в диалогах толика аристократизма, изящества, чего-то ушедшего, потерянного, невозможного.
Я не знаю, как относиться к этой книге, но на писателя определённо разозлилась. Его проза, каждая запятая в книге - звучит. Уехав из России, он закопал свой талант в землю. Книга - она запомнится только языком. Сюжет забудется через короткое время.

Модернизм - удачный жанр... стиль... период... феномен: как ни пиши, а есть оправдание - это всё по-модернистски. Не нравится сюжет? Нереальные персонажи? Неровный язык? Так модернизм же. Ну ладно. Писатель "в домике". Но нам-то с циничной высотки постмодернизма никто не запретит рассматривать его сооружение.

С первых строк завораживает экспрессионистский язык, как дождь с парижских открыток - не мокрый, а глянцевый: "клокотал... нежно шелестел... медленно падал, как снег... стремительно пролетал светло-серыми волнами, теснясь на блестящем асфальте... Он шел, как идет человек по снегу, величественно и однообразно. Он то опускался, как вышедший из моды писатель, то высоко-высоко пролетал над миром, как те невозвратные годы, когда в жизни человека еще нет никаких свидетелей".

А вот в части о детстве нездешней, неотмирной Веры-Терезы, невесты всех и никого, язык прозаичен, звучит классически-бытово, без изяществ, нанизывания эпитетов - прозрачно-просто. Героиня - самое неземное существо - в спецэффектах не нуждается. Но не исключено, что автор писал эту новеллу не одновременно с другими частями и выпал из собственного стиля. Неоднородность языка и разных частей книги - минус или прием?..

"Огромные города продолжают всасывать и выдыхать человеческую пыль". Не в силах прижиться в чужом мире, ассимилироваться, небольшая эксцентричная "коммуна" интровертов-эмигрантов, каждый из которых лелеет свою философию-религию, ищет поддержки друг в друге, в книгах, в вере, в неверии, в человеке, в алкоголе, в природе, в словах и в молчании. Блуждания героев - это попытка удержаться, схватиться за что-нибудь в падении в ничто, в бессмысленность. Так они хватаются за песни Родины, не помня слов. Так ловят взгляд случайного человека. Так ныряют в чужой балл, где можно забыться в случайной любви и неслучайном вине. "Париж, Париж, асфальтовая Россия. Эмигрант — Адам, эмиграция — тьма внешняя. Нет, эмиграция — Ноев ковчег. Малый свет под кроватью, а на кровати Грушенька наслаждается со Смердяковым. Слышны скрипы, эмиграция молится под кроватью". Блеск балл и его отвратительная изнанка. Кто-то наслаждается хаосом, кто-то в нем гибнет. Интересно, что у Иванова в Харбинских мотыльках яркий образ эмиграции - это Вавилонская башня. А здесь - Ноев ковчег. Вавилонская башня больше подходит мешанине языков, народов и утраченных смыслов.

"О, проснулся, болезный" - эту фразу хочется применить к героям не раз, бездомным, грязненьким и пьяненьким, похмельным и туберкулезным, нелюдимым: "о, проснулся, болезный" - и "раскрываются медленно глаза уязвленных светом, ошеломленных головною болью, изжогой во рту, усталостью и болью в половых органах, души тех, кто вчера до утра хохотали, острили, кричали, пили фальсифицированные напитки, бессвязно спорили, развратно целовались и длительно и изможденно совокуплялись с кем-то, зачем-то, где-то". "Я тоже пока не бобовлял, щас подумою хде достать бы" - жажда картавого распухшего языка, запутавшегося в языках, "обожженного холодной водой, ошеломленного отсутствием сна, больного, бодрящегося, ежедневного и равнодушного зрителя розового возникновения, алого полыхания, желтого свечения и, наконец, белого исчезновения холодного летнего рассвета, быстро сменяющегося мертвым белесым сияньем дождливого дня".

Персонажи Поплавского не кажутся мне реальными, хотя у Веры-Терезы есть своя история от детства - она ​​больше похожа на мифологизированное житие, чем на жизнь. Тихон-Зевс, Вера-Тереза, Аполлон-Безобраз - разве это не расщепление личности рассказчика? Его "я" почти не звучит в книге. Его личность сложнее всего восстановить из текста: невидимый, безвольный, неудачливый, бесприютный.

Почему книга названа именем Аполлона Безобразова? "Красиво некрасивого". Божественного, в другом месте прямо названного нечистой силой. Аполлон Безобразов - идеальное alter ego рассказчика, он силен физически, начитан, аскет, смотрит на мир свысока, он очаровывает Терезу, он единственный, кто находит работу (умеет адаптироваться и выживать). Он необходимый собеседник для имитации диалога, он - опора странной компании. Кажется, ему завидует рассказчик, им хочет быть, таким себя фантазирует.

Вера-Тереза ​​- душа компании, больная телом и духом. Богохульница и святая одновременно. Это еще одно воплощение эмиграции (ребенок, рожденный в чужой стране, нездешняя для этой земли и для всей человеческой планеты вообще), сознание, измененное чуждым веществом, искаженный мир, слишком быстрый или слишком медленный, болезненно яркий, в поисках нежности и прощения Богу (и никакого прощения от Бога). С потребностью "крестить камешки".

Тихон-Зевс - это тело, молчаливое физическое действие. Что сказать об этом кроме "шофер сорок дней не ел и не читал Достоевского"?..

Бодрый водитель-эмигрант, офицер, пролетарий, христианин, мистик, большевик... "армянские анекдоты, еврейские, солдатские, генеральские, советские и марсельские, слой за слоем, бремя за бременем, как сажа, копоть, шелуха и нечистоты"... "яркий и наглый поток, где среди шума и переполоха все отрицают друг друга, все смеются друг над другом, все взглядом или метким словом стараются стереть друг друга с лица земли. Огромное Нет... отовсюду, все толкаются словами, все кипят и изнемогают в словах" - так бурлит эмиграция у Поплавского, пожирая таланты, слабые души и бездомных философов.

Мне кажется, что в коротком предложении скрыто сердце книги, выстуженное до ледышки, хрупкое, вот-вот разобьется, беззащитное, нежное... с приставленным к нему острием в ожидании неизбежной беды.
_________________________________________________

Па-беларуску...

Тут...

Мадэрнізм - удалы жанр... стыль... перыяд... з'ява: як ні напішаш, а ёсць прыкрыццё - гэта ўсё па-мадэрнісцку. Не падабаецца сюжэт? Нерэальныя персанажы? Няроўная мова? Дык мадэрнізм жа. Ну, ладачкі. Пісьменнік "у доміку". Але ніхто нам з цынічнай высоткі постмадэрнізму не забароніць разглядаць ягоную спаруду.

З першых радкоў зачароўвае экспрэсіянісцкая мова, як дождж з парыжскіх паштовак - не мокры, а глянцавы: "клокотал... нежно шелестел... медленно падал, как снег... стремительно пролетал светло-серыми волнами, теснясь на блестящем асфальте... Он шел, как идет человек по снегу, величественно и однообразно. Он то опускался, как вышедший из моды писатель, то высоко-высоко пролетал над миром, как те невозвратные годы, когда в жизни человека еще нет никаких свидетелей". Цікава, што ў частцы пра дзяцінства неадмірнай, нетутэйшай Веры-Тэрэзы, нявесты ўсіх і нікога, мова празаізуецца, гучыць класічна-абыдзённа, без штукарства, нанізвання эпітэтаў, але празрыста-проста. Гераіня - сама незямная істота - не мае патрэбы ў спецэфектах. Але магчыма, што аўтар пісаў гэтую навэлу не адначасова з іншымі часткамі, і выпаў з уласнага стылю.

"Огромные города продолжают всасывать и выдыхать человеческую пыль". Не ў стане прыжыцца ў чужым свеце, асімілявацца, невялікая дзівацкая "камуна" інтравертаў-эмігрантаў, кожны песцячы сваю філасофію-рэлігію, шукае апору адзін у адным, у кнігах, у веры, у бязвер'і, у чалавеку, у алкаголі, у прыродзе, у слове. Бадзянні герояў - спроба ўтрымацца, ухапіцца за нешта ў падзенні ў нішто, бессэнсоўнасць. Так яны хапаюцца за песні радзімы, не памятаючы словы. Так ловяць погляд выпадковага чалавека. Так даюць нырца ў выпадковы баль."Париж, Париж, асфальтовая Россия. Эмигрант — Адам, эмиграция — тьма внешняя. Нет, эмиграция — Ноев ковчег. Малый свет под кроватью, а на кровати Грушенька наслаждается со Смердяковым. Слышны скрипы, эмиграция молится под кроватью". Цікава, што ў Іванова ў Харбінскіх матыльках яркі вобраз эміграцыі - гэта Бабілонская вежа. А тут - Ноеў каўчэг. Бабілонская вежа больш пасуе з мяшанкай моваў, народаў і страчанай мэтай жыцця.

"О, проснулся, болезный", - гэтую фразу хочацца ўжыць да герояў неаднойчы, беспрытульных, брудненькіх і п'яненькіх, пахмельна і сухотна хваравітых, бяздомных, нелюдзімых: "о, проснулся, болезный" - і "раскрываются медленно глаза уязвленных светом, ошеломленных головною болью, изжогой во рту, усталостью и болью в половых органах, души тех, кто вчера до утра хохотали, острили, кричали, пили фальсифицированные напитки, бессвязно спорили, развратно целовались и длительно и изможденно совокуплялись с кем-то, зачем-то, где-то". "Я тоже пока не бобовлял, щас подумою хде достать бы" - прага распухлага языка, заблытанага ў мовах, "обожженного холодной водой, ошеломленного отсутствием сна, больного, бодрящегося, ежедневного и равнодушного зрителя розового возникновения, алого полыхания, желтого свечения и, наконец, белого исчезновения холодного летнего рассвета, быстро сменяющегося мертвым белесым сияньем дождливого дня".

Героі Паплаўскага не падаюцца мне рэальнымі, хоць Вера-Тэрэза і мае ўласную гісторыю ад дзяцінства - гэта больш падобна на міфалагізаванае жыціе, а не жыццё. Ціхан-Зеўс, Вера-Тэрэза, Апалон-Безабраз - ці не расшчапленне ўсё гэта асобы апавядальніка? Ягонае "я" амаль не гучыць у кнізе. Ягоную асобу найбольш цяжка аднавіць з аповеду: нябачны, бязвольны, няўдачлівы, беспрытульны.

Чаму кніга названая імем Апалона Безабразава? "Прыгожы непрыгожы". Боскі, у іншым месцы называны наўпрост нячыстай сілай. Апалон Безабразаў - выступае ідэальным альтэр эга апавядальніка, ён моцны фізічна, начытаны, ён аскет, звысака глядзіць на свет, ён зачароўвае Тэрэзу, ён адзіны знаходзіць сякую-такую працу (здольны прыстасавацца і выжыць). Ён патрэбны суразмоўца для імітацыя дыялогу, ён апора дзіўнай кампаніі.

Вера-Тэрэза - душа кампаніі, хворая на цела і на дух. Блюзнерка і святая адначасова. Яна - яшчэ адно ўвасабленне эміграцыі (дзіця, народжанае на чужой зямлі, нетутэйшая гэтай зямлі і ўсёй чалавечай планеце ўвогуле), свядомасць, змененая чужым арганізму рэчывам, скажоны свет, занадта хуткі ці замаруджаны, хваробна яркі, у пошуку пяшчоты і прабачэння Богу (а не прабачэння ад Бога). З памкненнем, патрэбай "хрысціць каменьчыкі".

Ціхан-Зеўс - цела, маўклівая фізічная дзея. Што пра яго сказаць, акрамя "шофер сорок дней не ел и не читал Достоевского".

Бодры эмігранцкі шафёр, афіцэр, пралетарый, хрысціянін, містык, бальшавік... "армянские анекдоты, еврейские, солдатские, генеральские, советские и марсельские, слой за слоем, бремя за бременем, как сажа, копоть, шелуха и нечистоты"... "яркий и наглый поток, где среди шума и переполоха все отрицают друг друга, все смеются друг над другом, все взглядом или метким словом стараются стереть друг друга с лица земли. Огромное Нет... отовсюду, все толкаются словами, все кипят и изнемогают в словах" - так віруе эміграцыя, пажыраючы таленты, слабыя душы, бяздомных філосафаў.

Мне падаецца, у кароткім сказе схаванае сэрца кнігі, столькі ў ім вастрыні, нутраной выстыласці, пяшчоты, крохкасці, безабароннасці і неадменнасці бяды.

Героям романа «Аполлон Безобразов» тоже делать нечего. Бродят они неприкаянные по городу Парижу 20-х годов. Позовут на бал, поедут на бал, позовут пожить в полуразрушенном замке, не откажутся, всё равно жить больше негде. Вот эта неприкаянность без работы, без своего дома называется в романе поиском своего "я". Главные герои ищут себя во сне, в долгих разговорах, в посещениях кафе и долгих прогулках по улицам Парижа. А кто же герои романа и станут ли после прочтения книги нам понятны? Вот, Васенька-рассказчик, заснул на диване. Про себя он говорил: "Волоча ноги, я ушел от родных; волоча мысли, я ушел от Бога, от достоинства и от свободы; волоча дни, я дожил до 24 лет". Васенька беспомощный и слабохарактерный человек. "Аполлон Безобразов спал в шкафу. Его любимая комната была бывшая библиотека, стены которой сплошь занимали глубокие полки, на которых кое-где еще оставались пожелтевшие ярлыки с непонятными латинскими названиями". Безобразов привлекает людей и отталкивает. "Аполлон Безобразов, никогда не ошибавшийся в людях, любил колебаться, любил одновременно утверждать и отрицать, любил долго сохранять противоречивые суждения о человеке". Тереза на своём низком диванчике спит, укрывшись с головой, как ребенок, лошадиной шубой. "Она почти всегда молчала и светло-серыми глазами печально и внимательно следила за говорившими". На широком диване-лежанке "спал Богомилов, широко раскинувшись и свесив во сне огромную античную ногу, за которую Безобразов и прозвал его Зевсом". Вот и вся компания. Они спали целыми днями, а по вечерам, когда все собирались вокруг печки, начинались разговоры. Разговоры обо всём, про которые не помнишь на следующий день ничего, но в душе приятное ощущение тепла и принадлежности к чему-то хорошему. Аполлон Безобразов был для Васеньки, Зевса и Терезы - Солнцем. Всё крутилось вокруг него. Когда он говорил, все внимательно слушали, когда его не было рядом, пытались говорить о нём, но разговоры быстро затихали, а больше сказать было нечего. Немного цитат про их жизнь:

Иногда в их компанию попадали новые люди. Одним из них был человек, которого Безобразов прозвал Авероэсом. К нему перебрался Безобразов и Ко, когда пришлось выселяться из замка. А лето провели на Лаго ди Гардо в огромном старинном замке. Спасибо Авероэсу, в замке был даже повар. Вы думаете герои романа нашли себя за это время? Условно нашла себя Тереза, хотя выбор её был непростой. Васенька каким был, таким и остался. Хорошо, что не остался в одиночестве. Одному ему было бы тяжело, лучше, когда рядом надёжный человек. А Безобразов? А что Безобразов? Был Безобразов, да весь и вышел. А на улице снова пошёл дождь.

Роман Бориса Поплавского "Аполлон Безобразов" говорят модернистский. Популярное течение в литературе было в конце XIX - начале XX века. В романе герои ищут истину, себя и Бога. Ищут и не находят. Может просто нам автор только маленький кусочек рассказал из жизни Васеньки, может когда-нибудь он найдёт себя и своё место в мире. Тереза так и осталась непонятной и загадочной девушкой, ориентированной на религию. Больше всех понравился Тихон Богомилов своей надёжностью, работоспособностью и жизнерадостностью. Такая крепкая крестьянская натура, которая выдержит любые трудности и будет дальше жить, а не страдать. Если бы не Тихоны Богомиловы и не Авероэсомы, то нечего было есть таким, как Тереза, Васенька и Безобразов. Одним поиском своего "я" сыт не будешь.

Все побежали и я побежала, из стадного инстинкта после очередного тура "ДОлгой прогулки" добавила в хотелки этот роман.
Забавно было читать его в паре с "Ночными дорогами" Гайто Газданова. Газданов выиграл в моих предпочтениях.
Герои Газданова хоть и балаболы, но деятельные, здесь же полный развал и жалобы на жизнь. Непонятно, чем живут герои, но живут в чужих роскошных заброшенных особняках. Роман нестройный, будто кусками писавшийся. Яркая часть о пьянке на якобы русском балу, этакое продолжение агонии интеллигенции и буржуазии из "Дней Турбиных" Булгакова. Гулянка ради гулянки, ради того, чтобы катилось оно всё к чёрту. Герои Газданова оставались за дверями этого бардака, но в обоих романах безумцев много.
Из послесловия узнала, что, оказывается, рассказчик Васенька был антитезой Безобразову. Да какая он антитеза? Он же просто никакой, пальма в кадке, безмолвно наблюдающая за происходящим. В начале романа он ныл и жаловался, но совершенно растворился при появлении Безобразова. Зато примечания к роману Поплавского разъяснили некоторые детали о шофёрах у Газданова. О таком участии Ситроена в трудоустройстве русских эмигрантов и его смерти после разорения в середине 30-х не знала.

Этот роман почему-то хочется сравнить с пюре из рыбы, покрытой взбитыми сливками. Звучит заманчиво и легко до момента, пока не попробуешь, а там уже все зависит от крепости желудка и собственной упоротости. И еще это роман-обманка, который использует столько разных противоположных приемов, что даже качка на рассекающем могучие волны корабле не может сравниться с объемом встряски после прочтения "Аполлона Безобразова".

С точки зрения намешанных в тексте отсылок к другим произведениям, роман Поплавского может сравниться с ведущими произведениями постмодернистов. Удивительно, что написано оно было почти столетие назад, предвосхитив в чем-то последующие таланты. Однако как и многие произведения постмодернистов "АБ" явно на любителя восхищаться многомерностью полотна текста и всеми улочками и закоулочками авторской мысли, а не для такого скромного слуги.

Самый, пожалуй, яркий аспект книги и почти единственная константа - постоянная амбивалентность всего в тексте, где яркие описания смешиваются с чем-то безобразным, в сакральное проникает профанное, в инь приходит янь, реальность смешивается с иллюзией. Герои движутся вперед, но продолжают стоять на месте, хотят умереть, но продолжают жить, просыпаются, но продолжают спать. Они отринули все желания и надежды, но продолжают впадать в "старую муку непрестанного ожидания чего-то".

Амбивалентность заключена даже в заглавии романа, где бог самой красоты, заключенной в искусстве и природе, противопоставляется демоническому безобразию. Даже не уродству, которое просто существует, а именно безобразию - отсутствию образа, чему-то потустороннему, противостоящему посюстороннему в виде Васеньки, одного и рассказчиков, который ест пирог из мусорки. Аполлон Безобразов и сам амбивалентен - он сияет как солнце, привлекая людей и купаясь в лучах, но при этом он описывается как нечистая сила, таящая в себе злой дух. И его попутчики такие же. При чистой и божественной музыке Баха они играют в профанные карточные игры.

По религии и вере в книге тоже можно написать отдельный трактат, так как Поплавский пронзает многочисленными цитатами и отсылками каждый дюм текста, намешивая несмешиваемое, но при этом прекрасно сосуществующее на страницах книги.

Другой интересный аспект - от чьего лица ведется повествование, так как автор переключается с одного рассказчика на другого за один взмах ресниц, проделывая это без фанфар и излишних церемоний. Вот идет речь от третьего лица, но может переключиться и на Терезу с ее дневниковыми записями, и на самого Аполлона Безобразова. От этого текст неравномерен и сочетает в себе разные стили, где одни главы напоминают типичную (хотя это обманчивое впечатление) историю о невинной деве и монастыре в стиле Руссо, другие чем-то навевают воспоминания о Джойсе, а какие-то рубят реальность глаголом в стиле Бунина или Набокова. Единственный факел в темноте - намекающие на нечто эпиграфы к главам.

С точки зрения сюжета, правда, не стоит многого ожидать, потому что это не классическое произведение с тремя столпами романа. Здесь нет особой интриги, особого сюжета или примечательных деталей. Это действительно путешествие по реке головой вниз.

Местами практически нечитабельно; в комментариях приводится цитата из рецензии В. Вейдле, написавшего, что у Поплавского "язык не всегда поспевает за стилем" - в отношении "Аполлона Безобразова" это кажется даже преуменьшением. Судя по фрагментам из "Домой с небес", которые я читала, за годы, разделявшие два романа, он очень сильно вырос.
Вообще, складывается впечатление, что Поплавский (русский Рембо, анфан террибль эмигрантской литературы и т.д.) был что в жизни, что в письме одинаково порывист, недисциплинирован и переменчив; его духовная и творческая жизнь могла быть очень напряженной - но именно организованности и дисциплины ему трагически не хватало (трагически - потому что одного таланта, хотя и яркого, было недостаточно, чтобы уравновесить эту расхлябанность). Пишет он, во всяком случае, очень неровно.

По содержанию. Я как-то написала, что мне трудно воспринимать всерьез Генри Миллера, потому что перед глазами встает сорокалетний мужик, воображающий себя романтическим поэтом-революционером, кичащийся статусом безработного и упивающийся наивнейшим мистицизмом; простить эту смешную глуповатую самонадеянность молодым было бы проще. Собственно, "Аполлон Безобразов" - это практически оно самое и есть, "Тропик Рака" с героями, ведущими себя сообразно возрасту: полубездомное существование в Париже двадцатых, горячечное философствование, бесцельное шатание по улицам, встречи с друзьями. Правда, по сравнению с героями Миллера полупоэты-полубомжи Поплавского уделяют вопросам пола очень мало внимания; а вот наивный мистицизм занимает в их рассуждениях наицентральнейшее место - где у Миллера секс, там у Поплавского Бог, Отец Света, Христос, Адам, Люцифер; гностицизм, Каббала, католический мистицизм, старообрядческие секты. Русские-с, что с них возьмешь.

А больше всего мне понравилось, что герои столько спят. Некоторые писатели, например, любят описывать еду - а Поплавский так же детально и вкусно (простите) описывает сон, кто, где и как спит.

Аполлон Безобразов спал в шкафу. Его любимая комната была бывшая библиотека, стены которой сплошь занимали глубокие полки, на которых кое-где еще оставались пожелтевшие ярлыки с непонятными латинскими названиями. Аполлон Безобразов спал на этих полатях, и часто, когда я утром приходил за ним, его голос раздавался из совершенно неожиданного места, иногда с большой высоты под потолком, откуда он, наконец, приотворяя створки, не спеша выглядывал, как ожившая мумия из стены древнего могильника.

Тереза поместилась под самой крышей в комнате для прислуги. Она спала там на тонком матрасике на голом полу. А в соседних комнатах с разбитыми стеклами зимовали ласточки.

По вечерам мы все собирались вокруг маленькой железной печки, которую предыдущий сторож поставил в полукруглой комнате, окруженной широкими диванами-лежанками, обитыми рваной кожей. Там спал Богомилов, широко раскинувшись и свесив во сне огромную античную ногу, за которую Безобразов и прозвал его Зевсом. И никто очень долго не знал о нашем присутствии в доме, потому что длинный и заросший сад, где мы ломали сучья для печки, выходил прямо к выбоине окружной дороги, где через равномерные промежутки с шумом проносился поезд.

Там же на печке Зевс варил наш древнеримский обед, состоящий чаще всего из супа из белой фасоли, которую он долго перед этим мочил в разбитой мраморной ванне. А поздно ночью он читал при единственном на весь дом голубом фарфоровом ночнике, шарообразный голубой абажур которого, покрытый матовыми стеклянными волнами, оставлял на потолке длинные расходящиеся световые полосы вокруг центрального, более светлого круга, в необычайной тишине осенних ночей, в то время как, неподвижно глядя на потолок, я часами вспоминал что-то.

Потом я засыпал, и мне снились сны. Мы все вообще спали очень много, и часто до заката дом был погружен в сон.

- и т.д.

Апокалипсис Бориса Поплавского, именно так можно было бы назвать условную дилогию "Аполлон Безобразов" и "Домой с небес". Возможно могла быть и третья часть, но её автор не успел написать.

Оба романа написаны лиричным и поэтичным языком, насыщены спиритическими и богословскими рассуждениями и с использованием нарративных модернистских технологий, существовавших на тот момент: от предтеч Жан-Поля, Бодлера, Рембо до Джойса и Пруста. Сам Поплавский называл свою технику "автоматическим письмом".

Сюжетная линия первого романа крутится вокруг люциферианской фигуры Аполлона Безобразова, который вполне может напомнить и тургеневского Базарова, и арцыбашевского Санина. Атлетически сложенный, периодически работающий и ведущий богемный образ жизни, он завораживает окружающих: рассказчика Васеньку, Терезу, Роберта и даже немного Зевса. Есть что-то демоническое, завлекающее в Безобразове, что связывает по рукам и ногам волю окружающих (о чем Роберт потом скажет Аполлону). И лишь в конце окружающие отчасти приобретают свободу, причем Роберту это дается ценой жизни, а Терезе - ухода в монастырь.

Второй роман - "Домой с небес" - опять о богемной жизни молодых эмигрантов, пытающихся как-то социально адаптироваться к новой жизни. И если в первом произведении сюжет крутился вокруг "Люцифера" Безобразова (и отчасти его двойника - рассказчика Васеньки), здесь - вокруг "Ангела, сошедшего с небес" Олега. Он пытается найти истинную любовь, не через животные инстинкты, страсть и влечение, а через духовное единение с объектом своего интереса, но его попытка неминуемо терпит крах. Ни от Тани, ни от Кати он не получил искомое. И та, и другая увлекли его в бурю страстей и секса.

В обоих романах произошло крушение идеалов героев. И Безобразов, и Олег не нашли придуманного ими мира, а что остается в итоге? А остается жизнь, наша земная жизнь.

Я уважаю тех, кто сумел дочитать эту книгу до конца. Я прочитал "Аполлона Безобразова" - это шедевриальный роман, не читаемый абсолютно. Весьма близко к Джойсу, Гюисмансу и Рильке по настроению, языку и манере подачи материала. Литературных гурманов введёт в состояние транса. А вот на "Домой с небес" я сломался, я не Копенгаген просто как это читать. Ну вот хочется но не можется: через каждое предложение продираешься как через дремучий лес, развитие сюжета... нет никакого развития! Сюжет топчется на одном месте... Но это великая литература. Хотя нормальные люди вряд ли со мной согласятся...