Ваша оценкаПроза Бориса Поплавского (1903-1935) - явление оригинальное и значительное, современники считали, что в ней талант Поплавского `сказался даже едва ли не ярче, чем в стихах` (В.Вейдле). Глубоко лиричная, она в то же время насквозь философична и полна драматизма. Герои романов - русские эмигранты, пытающиеся осмыслить свою судьбу и найти свое место на этой земле.
Жанры
Рейтинг LiveLib
4,2
40 оценок
- 548%
- 435%
- 310%
- 28%
- 10%
Ваша оценкаПрочитали 41Хотят прочитать 68
Рецензии
DavidBadalyan30 апреля 2021 г.Апология бездействия
Читать далее"Аполлон Безобразов" – прекрасный образец модернистской прозы русского зарубежья. Небольшой по объему роман может произвести впечатление "странного" произведения: сюрреалистического, декадентского, написанного на грани сна и яви, пограничного прозе и поэзии. Поэтический характер этого романа не случаен ввиду того, что Борис Поплавский (завершивший работу над романом в 1932 г.) в первую очередь является поэтом.
С поэтического же описания сумрачного и дождливого Парижа, с его сюрреалистической атмосферой, начинается роман. В этом залитом дождем Париже ведет свое жалкое существование Вася Дутов – герой, от лица которого ведется повествование. Вася является нищим русским эмигрантом, стихотворцем, грузчиком и мойщиком посуды. Случайно встретив на своем пути главного героя романа Аполлона Безобразова, который пленяет его, Вася в дальнейшем не расстается с ним.
Что из себя представляет Аполлон Безобразов? В самом имени Аполлон Безобразов заключается суть этого персонажа, который вбирает в себя красоту и уродство, свет и мрак. Аполлон Безобразов – это гордая, влюбленная в свое эго демоническая натура, стоик, мистик и созерцатель жизни. Кредо этого персонажа: бездействие и неподвижность, которые он считал "самым важным признаком душевного благородства". Вокруг Аполлона Безобразова собираются другие герои, соблазненные его философией и демонической силой, такие же маргиналы, как и он. Среди этих героев центральное место занимает несовершеннолетняя девушка Тереза – сирота и воспитанница католического приюта. Так значительная часть текста романа представляют собой подробно изложенную историю жизни Терезы.
Почти все герои романа, не способные хоть чем-либо систематически заниматься, ведут непонятную жизнь, то бесцельно странствуя по городу, то и вовсе ничего не делая. Однако при этом они живут в состоянии мистического переживания и духовного поиска. В целом же складывается ощущение, что главные герои существуют в каком-то полусне, в состоянии анабиоза и небытия; как отмечает Тереза: "я никого не помню, потому что давно не помню и себя".1175,6K
FemaleCrocodile10 июля 2018 г.Мой Поплавский
А небо нам не нужноЧитать далее
Пусть ангелы и воробьи
Владеют небом дружно…
Г. ГейнеБориса Поплавского не знают и не читают. Я полжизни слежу уже — так и есть. И даже если сделать вид, что смотришь совсем в другую сторону — на проплывающие облака или расписание электричек - и так тихонько насвистывать при этом, а потом — раз! - и обернуться резко: нет, всё равно не читают. Заколдованный «монпарнасский царевич», в тёмных очках, протертом под мышками пиджаке-невидимке и венке из воска на беспокойной и пропащей эмигрантской голове — даже для клуба любителей щемящей романтики вечного изгнания, поэзии рухнувшей жизни, ценителей всяческой тоски по родине, снов про хорошо воспитанных мальчиков в коротких штанишках, увлечённых ловлей бабочек в родовом поместье, про птицу-тройку, тезоименитство государя и белой акации гроздья душистые — даже - и особенно - для них, Поплавский далёк, непроницаем и чужд. Могущественные колдуны наложившие заклятье известны поголовно. Набоков поэта не жаловал и даже передразнивал. Мережковский до глубины души возмущался, что его, мережковский, «Иисус Неизвестный» был напечатан в журнале по соседству с «грязными кощунствами декадентского романа Поплавского». Газданов, определённое дарование признавая, со всей своей брезгливостью к псевдоинтеллектуальным посиделкам опустившихся нищебродов в «Ротонде» или там в «дю Дом», искренне отказывался понимать и ханжески сокрушался , что жизнь, мол, Борис растратил неправильно — среди ничтожных людишек и наркотических обманов. Но некролог написал красиво: «у него в жизни не было ничего, кроме искусства и холодного, невысказываемого понимания того, что это никому не нужно. Но вне искусства он не мог жить. И когда оно стало окончательно бессмысленно и невозможно, он умер». И снисходительный тон критики, готовой признать его, так и быть, настоящим писателем, если он, наконец, сосредоточит фантазию, откажется кого-либо эпатировать и пусть ещё за каждым словом «подлинность» чувствуется — тогда уж да, а так — ни-ни. И ни одного прижизненного издания: ни безбожно-прекрасный «Аполлон Безобразов», ни обморочно-родной «Домой с небес» света не увидели. Обрывки, фрагменты, клочья, скомканные франки, «видели бы вы его кальсоны»...Сейчас вот зато Быков хвалит за что-то своё, быковское, но Быкову я запретить не могу — за отключение фонтана «Самсон» в Петергофе и миграцию африканских слонов в поисках кормовых участков тоже не я отвечаю. Пусть себе хвалит. Бориса Поплавского не знают и не читают.
По мне — так и пускай бы. Если вас когда-нибудь накрывало ревностью не только в отношении более-менее узаконенных половых партнёров, а чувство собственности распространялось далее имущества разной степени движимости, если хоть однажды вам хотелось оставить музыку только для себя, выбить книгу из любых посторонних рук, а коли уж не хватило духу, то фразу: «Леночка, я рада что тебе понравилось» произносить, внутренне скрежеща всеми зубьями, и думать про себя: «Гори в аду!», выслушивая нелепые леночкины объяснения, что же именно из того «что хотел сказать автор» её впечатлило, а что — не особенно, - возможно, вы меня поймёте. Но и это не обязательно. Причина появления этого текста загадочна для меня самой — мало, что ли, бесхозных самоубийц, которых не жалко? Да навалом — разбирай-не хочу художественно по косточкам и раскладывай косточки по полочкам... И что за рецензия такая с посылом «Руки прочь, Поплавский — мой»? Зачем она? Ясное дело — никакая, низачем. Расходимся. И раз уж все послушно разошлись, дальше я могу бессовестно предаваться иррациональной лирике. Ведь всех этих людей из первого абзаца, вместе и по отдельности не сделавших мне ничего плохого, а иногда даже и наоборот, я готова назначить личными врагами — я им не верю и слова не давала, потому что я-то Поплавского - люблю, для меня он — дикий и трогательно-надменный зверь единорог, почему-то вдруг положивший голову на мои колени - то ли по ошибке, то ли попросту устав дожидаться более приличную деву в своём чуднолесье. Нешлифованный янтарь с живой каплей крови внутри - случайное сокровище, случайным образом преломившее солнечный луч на пустом северном пляже, случайным образом подобранное, согретое ладонью, согревшее ладонь, надёжно спрятанное в бездонном кармане старого пальто — случайно накинула, чтоб покурить на крыльце, пошарила спички — а оно там, как вспышка неяркого света, как возвращение домой поздно вечером, - оно всегда было там. Белый персонаж снов среди бела дня - белый стих, белый клоун. Первый проводник из царства мёртвых поэтов: Джойсу, Генри Миллеру, Кортасару — всем, кого я признала своими несколько позже, - верную дорогу и надёжные способы манипулировать мной показал именно он. Они из одного отряда бессмертных. Но не было больней, не было любимей… И потеря бойца как всегда прошла незамеченной.
Сейчас я старше Поплавского (и уже всегда буду старше), старше обитателей его книг: солнечного демона Безобразова, доппельгангера Васеньки-Олега — слабо-сильного (так), двойной звезды авторского альтер-эго, множественных небритых Гамлетов в разбитых очках, священных коров здоровой юности с античными лицами и крепкими ногами - Тани и Кати, запутавшегося в ворохе евангельских противоречий Роберта, проходящих мимо Слоноходова и Черепаходова, приходящего на руках человека-обезьяны…Сейчас меня тяготят стихи: любые строки, написанные в столбик, я пытаюсь перемножить, сложить или вычесть совсем, и никогда не позволяю себе такой беззащитной поэтичности напоказ (единороги, янтарь, бессмертие… шта?), спекулятивно играющей на запрещённых струнах, как фальшивая скрипка у Гейне, того, что вооон там, наверху. И всё равно годы спустя я перечитываю Бориса без опаски. Нет, конечно, тот экземпляр, что хранится «в красной комнате в тайном шкафу» несколько пугает: из него могут вдруг посыпаться какие-то бумажки, исписанные кем-то в рифму зелёными чернилами, использованные билетики на автобус с забытым, почти мифическим номером, в грязные стёкла которого ветер пригоршнями швырял дождь на станции с необъяснимым названием «Лось», откуда кто-то ездил в никуда плакать от любви и ненужностей жизни… и ещё там между строк засушенная стрекоза, я помню — лучше не трогать. Хороший автобус уехал без нас. Но под защитой нейтрально-траурной рамки бездушного ридера, из которого — да здравствуют технологии! - ничего не сыплется пока, я сделала важное открытие: я выросла из Поплавского. Не в смысле «переросла», а именно выросла — такая, как есть: с неуправляемым синтаксисом и внезапной пунктуацией, с потребностью превращать в метафору каждую задрипанную лошадь и путать синонимы с антонимами, с многословностью и недомолвками, с привычкой взболтать, но не смешивать высокое и низкое, метафизику и спорт, лень и аскезу, высокую мистику и зловещий юмор; с языком, с трудом поспевающим за стилем, с манерой чуть-что прикрывать иронией самые слабые места. Именно Поплавский в ответе за специфическую настройку оптики моего глаза. Порой (совсем не всегда, зачем?) он бывает убийственно точен, и, в то время как сотни писателей нервически призывают мгновение замереть, потому как оно, видите ли, прекрасно, гоняются за ним с сачком, буквально впадают в истерику от того, что время утекает сквозь пальцы и только поэтому-то и пишут, пишут без начала и конца, чтоб поймать хоть чуть, оставить, и призывают читателя на подмогу: «лови его, ату!» — Поплавский просто останавливает и оно, мгновение, действительно прекрасно, без дураков, никакие дополнительные свидетели ему не нужны…. и пусть вокруг сплошные кромешные слепые зоны, неоплаченные счета и неоконченные истории, пусть. Как хотите, но я отказываюсь расти из шинели Гоголя, я - из облезлой, отяжелевшей от ледяного дождя, бесполезной шубы Веры-Терезы фон Блиценштиф (ох, Тереза!).
Дело ваше: читайте или не читайте, я не буду резко оборачиваться, свистеть и уж, в любом случае, не приду ночью, чтобы отгрызть вам пятки.
Как когда-то Аполлон Безобразов сказал «вдруг задумавшись, как будто вспоминая что-то и презрительно-печально выпучив губы»:
«Если ты хочешь узнать наверное, любишь ли ты человека, посмотри как-нибудь на него сзади, когда, не ведая того, он одиноко шествует по бульвару. Что-то есть удивительно непохожее в походке каждого человека и в выражении его спины — его слабости и силы особенной, — и если сердце твое не тает, значит, ничего тебе не поможет и не любишь ты его»Моё — тает. А зачем кому-то ещё любить ту же спину — мне невдомёк.
1004,9K
kupreeva748 ноября 2021 г.Читать далееЯ ничего хорошего от этого произведения не ждала, и ожидания чуточку больше, чем оправдались. Если книга нравится очень, я не отношу к достоинствам маленький размер произведения. В данном случае хочу автору сказать спасибо за то, что не стал меня долго мучить своей автобиографической повестью. Много их, патриотов и "патриотов", оказалось за рубежом в послереволюционные годы. Не знаю, может, это и безжалостно с моей стороны, но не особо верю я тем, кто начинает "плакаться за жизнь" за кордоном. Тут, на родине, в годы гражданской войны тоже было не сладко. Но люди жили, выживали или умирали. В описываемое в повести время - двадцатые годы прошлого века - во Франции оказался И. А. Бунин. Написал там "Окаянные дни под серпом и молотом" и "Жизнь Арсеньева". Эти произведения - не слезоточивые похождения по Парижу. Талант И. Бунина остался верен России, тогда как талант Б. Поплавского размыт парижским дождём, так красиво описанным в первых строчках книги.
Герои, Вера-Тереза, Аполлон и Вася (обожаю этих рукожопов) - ходят на вечеринки, ночуют в каких-то заброшенных домах, обедают в непонятных забегаловках, беседуют о жизни с претензией на глубокое её знание. Попутно рассказана история обнищания семьи Терезы, немного сюжет рассказывает о разных профессиях Васи, ну и всё произведение крутится вокруг Аполлона. Эта личность претендует на роль Печорина, этакого жестокого созерцателя людских несчастий. Если бы его каким-то чудом перенести в Россию во время гражданской войны, он тоже был бы настолько хладнокровен, что спросил бы: "Я могу всех резать в Кубани?" Думаю, вряд ли. Когда жизни угрожает не пуля, когда нет надобности делать судьбоносный выбор, и твоя жизнь становится жалким существованием, а твои друзья от безысходности поют русские песни среди французов - ты становишься жалок, как Безобразов, несмотря на имя.
Аполлон притягивает к себе людей, как одно несчастье притягивает к себе другое. Беда одна не ходит - это можно применить к главному герою повести. Есть слабый намёк на отношения между Аполлоном и Терезой, но эта ниточка слишком тоненькая, чтобы не порваться после последней страницы книги. Она обозначена намёком, одним предложением.
Второй момент, который мне понравился - язык повествования.
Высоко над озером восходит белая дорога. С одной ее стороны скала, взорванная динамитом, уже начала зарастать орешником, покрываться цветами. Другая сторона укреплена на отвесе подобием крепостного сооружения.Вроде, обычные слова, ничего чарующего. Но всё произведение благодаря этим простым словам звучит какой-то музыкой, спокойной, и безнадёжной, будто кто-то умер и уже нечего терять. Первые строки открываются описанием дождя, сделанным так, что оторваться от этих страниц невозможно. Чем больше я читала эту книгу, тем больше злости испытывала к автору. Он лишил свою Россию своего талантливого пера! Он Аполлон в слове, но после эмиграции стал Безобразновым. В сущности, об этом и книга - о потерянных в эмиграции.
В книге чувствуется, что минул ровно век после описанных событий. Герои говорят не так, как сегодня.
— Знаете, — говорила Тереза, — я сегодня утром гуляла по набережным, и река была такая гладкая-гладкая под белым солнцем.Есть в диалогах толика аристократизма, изящества, чего-то ушедшего, потерянного, невозможного.
Я не знаю, как относиться к этой книге, но на писателя определённо разозлилась. Его проза, каждая запятая в книге - звучит. Уехав из России, он закопал свой талант в землю. Книга - она запомнится только языком. Сюжет забудется через короткое время.59885
Антон Павлович Чехов
4,6
(5)
Цитаты
Romana8821 ноября 2013 г.Волоча ноги, я ушел от родных; волоча мысли, я ушел от Бога, от достоинства и от свободы; волоча дни, я дожил до 24 лет.
171,1K- DavidBadalyan28 апреля 2021 г.
... как бывает с книгами – ни слова не остается, а какое-то ощущение все-таки живо
14586 
sibkron6 июня 2016 г.Читать далееСвоя атмосфера есть редкое, таинственное, счастливое совпадение нескольких настроений досугов и людей. Поняв что-то вместе, друзья защищаются ею от внешнего мира, который есть река забвения. Яркий и наглый поток, где среди шума и переполоха все отрицают друг друга, все смеются друг над другом, все взглядом или метким словом стараются стереть друг друга с лица земли. Огромное «Нет» несется отовсюду, все толкаются словами, все кипят и изнемогают в словах.
В то время все у нас было особенным и своим. Мы особенным образом молчали, усмехались и делали особые паузы. И столько вещей было уже условлено, столько времени экономилось своим условным языком. Или еще больше: простое голосовое отклонение, сколько давало оно понять, ибо мы не торопились, не топтали друг друга словами, не доказывали.
11705
Подборки с этой книгой
Флэшмоб 2011. Подборка глобальная :)
- 2 165 книг
Мы здесь эмигранты
- 211 книг
Исход
- 179 книг
Долгая прогулка 2014-2023
- 5 734 книги
Дом, милый дом
- 625 книг
Другие издания
