Гомер. "Илиада" и "Одиссея"

Современный аргентинский писатель Альберто Мангель уже успел полюбиться российским читателям благодаря книге «История чтения» и вышедшему недавно исследованию под названием «Curiositas. Любопытство». Куда менее известной остается его книга, посвященная бессмертному Гомеру. Мангель не просто предпринимает очередную попытку написать биографию создателя эпических произведений «Илиады» и «Одиссеи», но прослеживает путь Гомера как идеи, как живого мифа, оказывающего свое влияние на пост-античный мир. В этой книге мы можем найти и россыпь древних свидетельств о «великом слепом» (так, например, Эратосфен из Кирены считал, что Гомер мог быть современником героев Ахилла и Гектора), и самые невероятные гипотезы поздних авторов (о том, что «Одиссея» написана женщиной). Мангель рассказывает о том значении, которое гомеровский эпос имел для создания «Энеиды» Вергилия; заостряет внимание на внутреннем конфликте (между Олимпом и Голгофой, язычеством и христианством), переживаемом средневековыми мыслителями, Святым Иеронимом и Блаженным Августином, сознательно выбравшими путь служения Христу, но не готовые отказаться от мудрости Гомера и других античных авторов. Из книги Мангеля мы узнаем о том, как византийская традиция осмысляла наследие богоравного аэда и древнегреческих мыслителей, как формировался идеал образованного человека и к чему привело разделение империи на греческий восток и латинский запад. Мангель, кроме того, касается и такой не слишком популярной темы, как «Гомер и ислам», подчеркивая, что в культурных центрах Арабского мира шел непрерывный диалог с философами Греции, чьи тексты не только активно переводились и комментировались, но и в некотором смысле «присваивались», входили в исламский контекст.

Рассказывает Мангель и о преклонении Данте перед великим Гомером: «Гомер оказал на Данте и его современников влияние сродни тому, какое оказывали боги на древних». Однако мы справедливо можем задаться вопросом, почему же Данте поместил питомца Муз (вместе с другими языческими поэтами) в преддверие Ада, в Лимб? Как объясняет Мангель, там «обитают души некрещенных младенцев и тех, кто, как Авиценна или Аверроэс, отказались от принятия христианской веры, хотя и вели благочестивую жизнь. Лимб – посмертное прибежище добродетельных язычников, в частности – Гомера…» Да, в христианском посмертии рай открыт лишь для самих христиан; язычники, однако не дошли до того, чтобы наполнить Аид стенающими душами тех, кто перешел в новую веру. Хотя если бы Аид был создан императором Юлианом, не сложно догадаться, за кем были бы зарезервированы все его мрачные области.

Мангель вкратце рассказывает о судьбе гомеровского эпоса в эпоху раннего и позднего Возрождения и о том, что последовало за расколом Запада в XVII веке, когда в университетах одних стран изучали Гомера, а в других – Данте и Вергилия. Интересен давний спор «античников» и «модернистов», о котором мы также читаем у Мангеля (и в ходе этого определяем свое место в этой полемике). Хотелось бы остановиться на одном моменте: как известно, число 10 играет большую роль в обеих поэмах Гомера, ибо события, описанные в «Илиаде», происходят через 10 лет после начала осады Трои, а события в «Одиссее» — через 10 лет после ее падения. Один фрагмент в книге Мангеля заставил меня обратить внимание на другое число, а именно на 11: «Расин указывает, что развитие событий в «Илиаде» занимает ровно сорок семь точно рассчитанных по часам дней: пять дней битвы, девять дней мора, одиннадцать – пока Посейдон гостил у эфиопов, одиннадцать – на похороны Гектора, и одиннадцать – на похороны Патрокла». Сорок семь также преобразуется в число 11 (47=4+7=11). Возможно, существуют какие-то исследования, посвященные числовому символизму в произведениях Гомера, но мне таковые пока не попадались. Не исключено, что число 11 имеет там весьма зловещий смысл.

В своей книге Альберто Мангель показывает «жизнь Гомера в веках». В каждую эпоху под влияние загадочного аэда, избранника Муз, попадали поэты, художники и философы. Мы находим его у Китса и Блейка, у Шелли и Хуана де ла Крус, у Байрона и Леконта ле Лиля, у Гете и Ницше, у Джойса и Казандзакиса, у Питера Акройда и Алессандро Барикко, у Константина Кавафиса и Тимоти Финдли, etc. Гомер – это исток, давший жизнь мировой культуре. Он стал путеводной звездой для Генриха Шлимана, посвятившего свою жизнь поискам легендарной Трои. Он стал тяжелым испытанием для англичанина Сэмюэля Батлера, осмелившегося выдвинуть гипотезу о том, что автором «Одиссеи» была женщина (см. главу «Мадам Гомер»), что вызвало ожидаемое недоумение у историков, лишь крутивших пальцем у виска. «Каждая эпоха воссоздает античные тексты в присущей ей манере выражения», — заключает Мангель. Какая судьба ожидает наследие Гомера в нашу эпоху? Сможем ли мы разгадать тайнопись «великого слепого», оживим ли в своей крови память о богах и героях, примемся ли сочинять новую мифобиографию, отправляясь к истоку, началу, бездне Океана, от которого, как говорится в «Илиаде», «все происходит»?

Альберто Мангель рассказывает, что однажды, когда молодой Алкивиад попросил у школьного учителя книгу Гомера и услышал, что ее нет в библиотеке, он пришел в ярость и «свалил учителя с ног ударом кулака». Что будет, если Алкивиад однажды посетит и вас, дорогие читатели?

Не буду писать про автора и его книгу. Напишу про соавтора и переводчика. Госпожа Кислякова – большой мистификатор и мастер метаморфоз. В ее варианте текста аргентинец Хорхе Луис Борхес, видимо в силу того, что считал Женеву родным городом, превращается во франкоязычного Жоржа Луи Бурже (в последней главе он является в своей привычной испанской ипостаси). Симона Вайль вслед за самим Гомером (см. главу «Мадам Гомер») меняет пол, становясь Симоном Вайлем. Поклонник Пенелопы, прекрасный Антиной, ловкой рокировкой букв обращается в Антония (того, что с Клеопатрой? или того, что с искушениями?) Ставя под вопрос возможность адекватного перевода с одного языка на другой, г-жа Кислякова пользуется «техникой тройного перевода». Суть ее заключается в том, что перевод перевода лучше отражает погрешности простого перевода. Для примера рассмотрим два перевода одного отрывка (Платон. Ион, 530 b – c):

«Да, Ион, часто я завидовал вашему искусству, рапсодов. Оно всегда требует, чтобы вы выглядели как можно красивее и были в нарядном уборе; вместе с тем вам необходимо заниматься многими отличными поэтами, и прежде всего - Гомером, самым лучшим и божественнейшим из поэтов, и постигать его замысел, а не только заучивать стихи».

Это перевод с древнегреческого Я. Боровского.

«Как часто я завидую вам, рапсоды, и вашему занятию. От вас всего лишь требуется разгуливать в пышном облачении, поражая всех великолепием облика, а вы тем временем заводите знакомство с выдающимися поэтами, из которых величайший, славный своим божественным даром – Гомер»

А это перевод с английского перевода с древнегреческого в нашем издании. Результаты «тройного перевода» по сведению к абсурду «просто перевода» налицо. В итоге получается поистине новый текст, наполненный неявными ссылками и порожденный сложной игрой интеллекта.

Книга посвящена исторической значимости двух великих произведений античной литературы. Здесь нет литературного разбора, но много о том, как Гомер интерпретировался в произведениях Вергилия, Данте, Гёте, Джойса. Перевод оставляет желать лучшего. Автор много пишет об особенностях переводов с древнегреческого, в частности, на английский, но понять все тонкости на примере русского изложения просто не представляется возможным. И с чего переводчик взял, что современному человеку больше понятно имя Улисс, чем Одиссей, я не знаю. Такое допущение в научно-популярной книге выглядит весьма смело. По-моему, Одиссея знают многие, а соотнести его с Улиссом могут единицы.