Сирены Титана

Полиция расчистила узкую дорожку в толпе, Констант пробрался по ней, нырнул в машину. Толпа сомкнулась, как волны Красного моря за детьми Израиля. Крики толпы сливались в один общий вопль, полный возмущения и обиды. Люди, которым ничего не обещали, не получив ничего, чувствовали, что их бессовестно провели.

Защитники ядерного разоружения, очевидно, полагают, что, достигни они своей цели, война станет пристойной и терпимой. Хорошо бы им прочесть эту книгу и подумать о судьбе Дрездена, где при воздушном налете с дозволенным оружием погибло 135 тысяч человек.
В ночь на 9 марта 1945 года при налете на Токио тяжелых американских бомбардировщиков, сбросивших зажигательные и фугасные бомбы, погибло 83 793 человека. Атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, убила 71 379 человек.

Это единственная из моих книг, мораль которой я знаю. Не думаю, что эта мораль какая-то удивительная, просто случилось так, что я ее знаю: мы как раз то, чем хотим казаться, и потому должны серьезно относиться к тому, чем хотим казаться.

После Второй мировой войны я некоторое время учился с Чикагском университете. Я был студентом факультета антропологии. В то время нас учили, что абсолютно никакой разницы между людьми нет. Может быть, там до сих пор этому учат.
И еще нас учили, что нет людей смешных, или противных, или злых. Незадолго перед смертью мой отец мне сказал:

• Знаешь, у тебя ни в одном рассказе нет злодеев.

Порой мне кажется, что создавать думающую и чувствующую материю было большой шибкой. Она вечно жалуется. Тем не менее я готов признать, что валуны, горы и луны можно упрекнуть в некоторой бесчувственности.

Нью-йоркская «Дейли ньюс» считала моим тягчайшим военным преступлением, что я не покончил с собой как джентльмен. Выходило, что Гитлер был джентльменом.

Но, как сказал Боконон, «бог еще никогда в жизни не написал хорошей пьесы».

Я была ужасно расстроена тем, что американцы не могут себе представить, как это можно быть неамериканцем, да еще быть неамериканцем и гордиться этим. Американцы,- процитировал он из письма жены в "Нью-Йорк тайме",- без конца ищут любви к себе в таких местах, где ее быть не может, и в таких формах, какие она никогда не может принять.

А я спросил себя о настоящем: какой оно ширины, какой глубины, сколько мне из него достанется?

- Но что вообще священно для боконистов?

• Во всяком случае, насколько я знаю, лаже не бог.
• Значит, ничего?
• Только одно.
• Океан? Солнце?
• Человек. Вот и все. Просто человек.

Против меня будут свидетельствовать многие. За меня – никто.

Как давно была эта война, эта вторая мировая война! Как давно были ее преступления!

Как это уже почти забыто даже евреями – то есть молодыми евреями.

– Я… я понимаю, что вела себя нехорошо.
– Зато вполне по-человечески.

«История! – пишет Боконон. – Читай и плачь!»

— Зато я знаю — сказала она. — Вы притворитесь, что вы были вовсе не детьми, а настоящими мужчинами, и вас в кино будут играть всякие Фрэнки Синатры и Джоны Уэйны или ещё какие-нибудь знаменитости, скверные старики, которые обожают войну. И война будет показана красиво, и пойдут войны одна за другой. А драться будут дети, вон как те наши дети наверху.

Сомневаюсь, что на свете когда-либо существовало общество, в котором не было бы сильных молодых людей, жаждущих экспериментировать с убийством, если это не влечёт за собой жестокого наказания.

Не бойтесь поднапрячь мозги! Они от этого не лопнут.