Equal Rites

– Чтоб им пусто было, – пожаловалась она окружающему миру. – Понятия не имею, как это делается. Насколько я знаю волшебников, у них на такой случай должна иметься определенная церемония, вечно они все усложняют…
– Что ты хочешь этим сказать?
Матушка, не обращая на нее внимания, заковыляла в темный угол рядом с кухонным шкафом.
– Может быть, тебе следует опустить одну ногу в ведро с холодной овсянкой и надеть одну перчатку, – продолжала она. – Я не хотела этого делать, но Они меня вынуждают.
– О чем ты говоришь, матушка?
Старая ведьма выхватила из теней посох и неопределенно махнула им в сторону Эск.
– Вот. Он твой. Возьми его. Надеюсь, я сделала все как надо.
На самом деле вручение посоха начинающему волшебнику – обычно очень внушительная церемония, в особенности если посох был унаследован от старшего мага. Согласно древним законам, ученик проходит долгое и устрашающее испытание с участием масок, капюшонов, мечей и страшных клятв, в которых говорится о вырезании языка, вырывании внутренностей дикими птицами, развеивании праха по семи ветрам и тому подобном. После нескольких часов такого времяпрепровождения ученик допускается в братство Мудрых и Просвещенных. Также на этой церемонии толкается длинная речь. По чистой случайности матушка изложила ее суть в двух словах.

Она наклонилась вперед, так что ее крючковатый нос оказался в нескольких дюймах от посоха. Напролоум был почти уверен, что посох попытался отклониться назад, избегая взгляда ее пылающих глаз.
– Сказать, чем заканчивают нехорошие посохи? – прошипела она. – Сказать, что я с тобой сделаю, если Эск будет потеряна для этого мира? Один раз ты спасся от огня, передал боль ей. В следующий раз это будет не огонь, о нет.
Ее голос понизился до хлесткого, как бич, шепота.
– Сначала в дело пойдет рубанок. Потом – наждачная бумага, сверло и огромный нож…
– Эй, послушайте, полегче там, а? – взмолился Напролоум, чьи глаза уже начали слезиться.
– …А то, что останется, я отнесу в лес на радость грибам, термитам и древоточцам. Мучения продлятся годы.
Вырезанные на посохе узоры корчились в муках. Большая их часть перебралась на обратную сторону посоха, чтобы укрыться от матушкиных глаз.

Матушка поправила шляпу и решительно выпрямилась.
– Прекрасненько, – процедила она.
Напролоум пошатнулся. Тон этого голоса полоснул его, как алмазная пила. Он смутно припомнил, как мать журила его, когда он был совсем маленьким. Ну так вот, сейчас он услышал такой же голос, только отточенный, сконцентрированный и утыканный по краям крошечными кусочками карборунда; командный голос, который заставит покойника встать по стойке «смирно» и, возможно, промаршировать до середины кладбища, прежде чем тот вспомнит, что давным-давно умер.

– Ты когда-нибудь навещал родные места? – спросила матушка.
Напролоум пожал плечами.
– Когда умер отец. Странно, прежде я ни с кем об этом не говорил, но… в общем, там были мои братья, потому что я, разумеется, восьмой сын, и у них были дети, даже внуки, но ни один не умел писать – лишь свое имя мог накарябать, и то с трудом. Я мог бы купить всю деревню. Со мной обращались как с королем, но… Я побывал в разных местах, видел вещи, от которых у них ум зашел бы за разум, обращал в бегство существ, которые были куда ужаснее, чем их ночные кошмары. Мне ведомы тайны, известные лишь очень немногим…
– Но ты чувствовал, что ты там лишний, – подытожила матушка. – В этом нет ничего необычного. Это случается со всеми из нас. Мы сами выбрали свою судьбу.
– Волшебникам не следует возвращаться домой, – вздохнул Напролоум.