Die Nacht von Lissabon

Почти каждый был за мир, как всегда на кануне катастрофы.

Чудо, когда его переживаешь, никогда не бывает совершенным, таким его делает только память... и если счастье умерло, оно ведь больше не может измениться и стать разочарованием.

На его лице играла сытая, презрительеная ухмылка человека, который никогда не бывал в подобной ситуации и оттого уверен, что выдержал бы ее как хрестоматийный герой. Такие типы всегда не выдерживают.

Мы покойники. Оба. У нас больше нет законов. Ты мертв, с мертвым паспортом, а я умерла сегодня в больнице. Глянь на нашу одежду! Словно пестрые и золотые летучие мыши, мы порхаем в умершем столетии. Его называли прекрасным, и оно таким и было, со своими менуэтами, изяществом и флером рококо... но в конце его стояла гильотина, как она стоит всегда и всюду, холодным утром после каждого праздника, сверкающая и неумолимая.

Может статься, когда-нибудь наше время назовут временем иронии.  Разумеется, не остроумной иронии восемнадцатого столетия, а недобровольной и, во всяком случае, злой или глупой иронии нашей неуклюжей эпохи прогресса в технике и регресса в культуре.

Мимо с шумом летело время, с экстренными выпусками газет, тревожными новостями и чрезвычайными новостями, но внутренне оно нас не затрагивало. Мы жили не в нём. Его не было. А что же тогда было?Вечность! Когда чувство заполняет всё, для времени больше нет места. Ты на других берегах, по ту его сторону.

А что это - шаровое бытие?
Мое. Оно нигде не может задержаться, не вправе закрепиться, должно постоянно быть в движении. Бытие эмигранта. Бытие нищенствующего индийского монаха. Бытие современного человека. Кстати, эмигрантов куда больше, чем все думают. Есть и такие, что никогда не трогались с места.

Белокурый ариец – германская легенда, но не факт. Взгляните на Гитлера, Геббельса, Гесса и остальное правительство – собственно, все они суть доказательство их собственной иллюзии.