Цитаты из книги L'Insoutenable légèreté de l'être

Даже если вы фотографируете кактусы - это <ваша> жизнь. Если же вы живете только ради мужа - это <не ваша> жизнь.

С тех пор как человек на своем теле может всему дать название, оно тревожит его куда меньше.

Никто не должен знать, что Тереза спит в его доме. Общий сон, выходит, был corpus delicti любви.

Он всеми силами старался создать такую систему жизни, при которой уже ни одна женщина не смогла бы поселиться у него с чемоданом.

Одни ищут во всех женщинах свой особый, субъективный и всегда один и тот же сон о женщине. Другие движимы желанием овладеть безграничным разнообразием объективного женского мира.

Против окружавшего ее мира грубости у нее было лишь единственное оружие: книги, которые она брала в городской библиотеке; особенно романы... Они давали ей возможность иллюзорного бегства из жизни, не удовлетворявшей ее, а кроме того, имели для нее значение и некой вещи: она любила, держа книгу под мышкой, прохаживаться по улице. ... Они отличали ее от других.

Один даже поднял вверх кулак, поскольку знал, что европейцы любят поднимать мвои кулаки в минуты коллективной эйфории.

Величие человека мы усматриваем в том, что он несет свою судьбу, как нес Атлант на своих плечах свод небесный.

Значит ли это, что никакого «Es muss sein!», никакой великой необходимости в его жизни не было? Мне думается, она все-таки была. Но то была не любовь, а профессия. К медицине привела его не случайность, не рассудочные соображения, а глубокая внутренняя устремленность.

Она стремилась сквозь свое тело увидеть себя. Поэтому так часто останавливалась перед зеркалом.

Что это могло быть ещё, как не любовь, которая вот так пришла к нему и предложила себя?

Когда-нибудь повторится всё пережитое нами и само повторение будет повторяться до бесконечности.

Несомненно, миллионная доля непохожести присутствует во всех сферах человеческой жизни, однако в любой из них она общедоступна, ее не нужно открывать, она не требует скальпеля.

“Я хотела бы любить тебя в своей мастерской, словно это сцена. Вокруг стояли бы люди, не смея приблизиться ни на шаг. Но и глаз они не могли б от нас оторвать…”

Женщины были счастливы тем, что отбросили бремя души, эту смешную гордыню, иллюзию исключительности, и что теперь они подобны друг другу.

в минуту, следовавшую за любовной близостью, его охватывало непреодолимое желание остаться одному; пробуждаться посреди ночи рядом с чужим существом ему было неприятно; общее утреннее вставание его отвращало; ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то слышал, как в ванной он чистит зубы, не привлекал его и завтрак тет-а-тет.

Эта женщина, пожалуй, тоже часто стоит перед зеркалом, смотрит на свое тело и сквозь него пытается прозреть душу. Возможно, и эта женщина когда-то наивно полагала, что может использовать тело как вывеску души. Но какой чудовищной должна быть душа, если она походит на это тело, на эту вешалку с четырьмя торбами?