Цитаты из книги Был ли Горький?

в ужасе спрашивал себя: «И это жизнь?! И это на всю жизнь?!» – и шел дальше, пока не зажил наконец той жизнью, для которой был предназначен.

«Меня теперь везде приглашают и окружают – почетом. Был у пионеров – стал почетным пионером. У колхозников – почетным колхозником. Вчера посетил душевнобольных. Видимо, стану почетным сумасшедшим».

Опять культура? Да, снова культура. Я не знаю ничего иного, что может спасти нашу страну от гибели.

Отнюдь не следует думать, что революция духовно излечила или обогатила Россию.

Это не значит, что в мире, изображенным Горьким, нет места человечности. Есть — но участь ее плачевна, а главное, она никого не спасет.

До чеховской бесстрастности ему далеко, но по части выводов и теорий он отделывается крайне общей констатацией, что жизнь устроена неправильно.

«Что они, судьи наши, сделали, чем жизнь украсили?»

Герой борющийся у Горького есть, но это всегда одиночка; героя побеждающего — нет, героем теоретизирующим и отвечающим на вопросы даже не пахнет.

«Милый, ты взгляни просто: злой человек —правда, а добрый — где? Доброго-то еще не выдумали, да-а!»

"Как он решил в двадцатых, что нет силы, кроме большевиков, которая была бы способна спасти Россию, - так с этой платформы никуда и не сдвинулся. Это достойно не только порицания, но и уважения, - не будем же лукавить".

"Возможностями он обладал серьезными, влиянием - несомненным, и если бы ему действительно любой ценой нужно было поднять голос против происходящего - он нашел бы шанс это сделать, тем более что иностранцы посещали его постоянно. Но и Роллан, и Уэллс, рассказывая о встречах с ним в тридцатые, характеризовали его как законченного сталиниста".

"В России каждый - а заметный и известный человек в особенности - живёт под прицелом тысяч недоброжелательных глаз".

"Пешков отправился в Тулу – частью на тормозных площадках, частью пешком. В Ясной Поляне Толстого не оказалось – Софья Андреевна напоила бродягу кофием и сообщила, что муж ушел в Троице-Сергиеву лавру. Тоже пешком. Поразительно много бродила тогдашняя интеллектуальная Россия, словно надеясь уморить себя ходьбой до такой степени, чтобы выдуло из головы мучительные мысли. Вероятно, это и называется интеллектуальным брожением".

Социализм тогда рисовался Горькому как сплошной праздник людей труда; тот факт, что итальянские люди труда склонны к праздности вообще и выпивке в особенности, казался ему выражением природной склонности к социализму, и все будущее человечества в идеале выглядело как один большой каприйский праздник с фейерверками. Этот дух сельского праздника запечатлен в «Сказках об Италии»...

Что, если выбор между советским и русским – как раз и есть безнадежная попытка выбрать между ужасным концом и ужасом без конца? Ведь советский проект, при всех его зверствах, был попыткой вытащить русскую историю из круга бесконечных, циклических повторений, ведь он нес преодоление вековечной и беспросветной отсталости, привносил в русскую историю какую-никакую вертикальную мобильность, снимал сословные барьеры, уничтожал чудовищный зазор между элитой и массой…

К исходу девятнадцатого столетия русский человек смертельно устал сам от себя, надоел себе неразрешимыми проблемами, нежеланием жить так, как живет, и неумением жить иначе.

Так вошел в русскую литературу самый странный из прозаиков Серебряного века – человек, видевший такое количество страданий и мерзостей, что тащить их еще и в литературу ему поначалу казалось делом немыслимым.

Женщины Толстого несут и охраняют мир и жизнь – женщины Горького часто приносят разброд и гибель, но очарование их от этого не меньше.

Во всяком случае, именно горьковская Мальва стала предтечей роковых советских героинь шестидесятых годов, которые тоже не знали, чего хотят, – но окружающая рутина их категорически не устраивала.