Цитаты из книги Permutation City

– Мария, я знаю, что ваше время очень ценно, но надеюсь, вы сможете уделить мне несколько секунд, – письмо сделало крошечную паузу, вызвав ощущение, будто молчание адресата означало согласие. – Мне также известно, что вы умная, разборчивая женщина, не интересующаяся иррациональными предрассудками прошлого, теми сказочками, которые утешали людей во времена младенчества человечества. Мария догадалась, что за этим последует. Интерактивка поняла это по выражению её лица – она не позаботилась укрыться за каким-либо фильтром – и поспешила закинуть крючок: – Однако по-настоящему умный человек никогда не отметает идею, не дав себе труда оценить её, пусть скептически, но честно, и у нас, в Церкви Бога Безразличного…

– Мы не отрицаем историю слова, – объяснила Франческа. – Во многом мы порвали с прошлым, но признаём наше происхождение. Бог – это концепция, которой люди пользуются тысячелетиями. Тот факт, что мы очистили идею от примитивных предрассудков и грёз об исполнении желаний, не означает, что мы не следуем традиции.

– Но вы не очистили идею, а сделали её бессмысленной! И поделом. Но ведь вы, кажется, сами этого не сознаёте. Вы избавились от всех явных глупостей – всяких там чудес, антропоморфизма, ответов на молитвы, – но, кажется, не заметили, что, когда вы это сделали, не осталось абсолютно ничего, что стоило бы называть религией. Физика – не теология. Этика – не теология. К чему притворяться, будто это одно и то же?

– Разве не понимаешь? Мы говорим о Боге по той простой причине, что всё ещё хотим говорить. В людях есть глубоко укоренившееся стремление использовать это слово, концепцию и совершенствовать её, а не отбрасывать – несмотря на тот факт, что её смысл уже не тот, каким был пять тысяч лет назад.

– Бог безразличен… потому что именно Бог – причина, по которой всё такое, какое есть? И это должно давать нам чувство примирения с космосом, так? Франческа покачала головой. – Примирения? Нет. Нужно раз и навсегда избавиться от старых идей наподобие божественного вмешательства и от потребности в каких-то доказательствах или хотя бы в вере, чтобы верить. – Тогда в чём есть потребность? – спросила Мария. – Я вот не верю, и чего же мне не хватает? – Веры? – И ещё любви к тавтологиям. – Не брани тавтологии. Это лучшая основа для религии, чем фантазии. – Это хуже тавтологии. Это… жонглирование смыслом слов по собственной прихоти, что-то из Льюиса Кэрролла или из Джорджа Оруэлла. «Бог – причина всего… в чём бы эта причина ни состояла». Тому, что любой нормальный человек попросту назовёт законами физики, вы решили дать имя Б-О-Г, лишь по той причине, что у этого слова имеются всякие исторические связи, обманчивые коннотации. Вы утверждаете, что это не имеет ничего общего со старыми религиями, так зачем использовать их терминологию?

– Для этого уже слишком поздно! Вот если бы начать лет этак сто назад… тогда ладно. Всё бы ещё могло обернуться по-другому. Но теперь этого недостаточно, слишком велик причинённый ущерб. Расхаживать на цыпочках по обломкам и надеяться, что все системы, которые мы раздолбали, волшебным образом восстановятся сами… Стараться быть вдвое осторожнее каждый раз, как удваивается население… Из этого просто ничего не получится. Вся планетарная экосистема сейчас в той же степени искусственна, как… микроклимат большого города. Поверь, я хотела бы, чтоб было иначе, но всё так. Раз уж мы создали искусственный мир, намеренно или нет, лучше бы нам научиться его контролировать. Потому что, если отступить и оставить всё на волю случая, он просто начнёт разваливаться вокруг нас как попало, и вряд ли это окажется лучше, чем наши жесточайшие ошибки.

– А ты что предпочёл бы? Робеть перед лицом природы и надеяться, что она тебя за это вознаградит? Думаешь, «Мать Гея» простит нас и всё поправит, стоит избавиться от нехороших компьютеров и дать зарок, что больше мы ничего сами наладить не попытаемся? Ну тогда её надо называть «Нянюшка Гея».

Аден нахмурился.

– Нет, но ведь единственный способ что-то «наладить» – это оказывать меньшее воздействие на планету, а не большее. Не выдумывать всякие грандиозные схемы, чтобы вбить всё в нужную нам форму, а посторониться, оставить мир в покое, дать ему шанс исцелиться.

Он опустился на колени, сжимая в руке записку и уставившись на неё неверящим взглядом. Я не мог так поступить. Я не мог быть таким бесчувственным.
Не мог?
Он никогда бы не сделал такого ни с кем другим. В этом он был уверен. Он же не чудовище, не палач, не садист. И никогда не взялся бы за дело сам, не имея возможности соскока в качестве последнего выхода. Между смехотворными фантазиями о стоицизме и побегами в утешительную неизменность версии из плоти и крови наверняка были моменты ясного мышления, когда главным доводом становилось: Если всё окажется настолько плохо, я всегда смогу положить этому конец.
Но вот снять с себя Копию и уже потом, когда её будущее перестанет быть его будущим и тем, чего следует бояться лично ему, отнять у неё возможность побега и говорить себе, что этот грабеж — не более чем слишком буквальный акт самоконтроля…
Это было так похоже на правду, что Пол опустил голову от стыда.

Наверху, в спальне, заодно служившей кабинетом, Мария включила терминал и глянула в резюмирующую строку электронной почты. Со времени последней проверки прибыло двадцать одно послание, все помечены как «мусор» — никаких писем от знакомых и даже отдалённо ничего похожего на предложение оплачиваемой работы. «Верблюжий глаз», её программа просмотра входящей корреспонденции, обнаружил шесть просьб о пожертвованиях на благотворительность (все на вполне достойные цели, но Мария постаралась очерствить душу), пять приглашений участвовать в конкурсах или лотереях, семь каталогов розничной торговли (все похвалялись, будто сформированы под её запросы и «потребности текущего стиля жизни», но «Верблюжий глаз», оценив их содержание, не нашёл ничего интересного) и три интерактивных письма.
Обычная, «глупая» аудиовизуальная, почта приходила в стандартных, прозрачных форматах, но интерактивки представляли собой исполняемые программы, написанные машинным кодом с глубокой шифровкой данных, специально рассчитанной на то, что человеку проще будет с ними поговорить, чем почтовым приложениям — просмотреть и классифицировать. «Верблюжий глаз» прокрутил все три интерактивки (на виртуальной машине с двойной подстраховкой — симуляции компьютера в симулированном компьютере) и попытался их провести, убедив в том, что они произносят свой текст перед настоящей Марией Делука. Две программы, предлагавшие услуги — пенсионного фонда и медицинской страховки, — попались, но третья каким‑то образом определила подлог и замкнулась, ничего не раскрыв. Теоретически «Верблюжий глаз» мог проанализировать программу и точно определить, что она сказала бы, если бы попалась на удочку, но на практике это заняло бы не одну неделю. Выбор стоял: избавиться от послания не глядя или поговорить с ним самой.
Мария запустила интерактивку.