Короли Вероны

«Отец, умоляю вас, поспешите! Иначе матушка выдаст меня за какого-нибудь болвана, который не читает книг!»
Чудовища страшнее воображение Антонии нарисовать не могло.

Никогда не видел смельчака, который в то же время не был бы дураком.

Ну и пришлось же Джакомо поволноваться, пока он вез племянницу в Верону! Конечно, красота ее ослепляла, но она получила образование, а образование, как известно, вызывает у получивших его пагубное желание независимости. Хуже того — девчонка забила себе голову романтическими бреднями! Она всерьез верила в Возвышенную Любовь, ха!

— Вы хотите сказать, — медленно начал Пьетро, — что прорицатели изрекают только то, что было заранее обговорено с правителями?
— Именно! Кто же им позволит вещать что в голову взбредет? Что начнется, если они напророчат недород или чуму? Нет, предсказывать нужно всегда войну, а еще лучше — бесславный конец врагов Вероны.

— Я-то думал, поговорим по-человечески — о смерти, об изменах, об убийствах, о войне. Как же! Опять поэзия! О чем ни начнешь разговор, непременно его сведут к поэзии.

Незаметно въехали в пригород. Пьетро увидел дома, мастерские, лавки тех, кто был недостаточно богат, чтобы покупать недвижимость по другую сторону городской стены. Но даже здесь пахло городом. Пьетро удивился сам себе, когда обнаружил, что запах мочи и нечистот успокоил его.

Иметь репутацию тирана почти столь же важно, сколь иметь репутацию милостивца. Возьми хоть Цезаря. А лучше Суллу.

Судьба ставит у нас на пути препятствие. Мы же сами решаем, повернуть назад, обойти его или взять штурмом. В этом проявляется свободная воля. Мы не можем помешать судьбе принять решение, однако можем не согласиться с ее решением.

— Ты когда-нибудь видел детей Джотто? Они прекрасно воспитаны, умны, деликатны. Но до чего же уродливы! Что девочки, что мальчики. Страшны как смертный грех. Однажды мы у них ужинали, и отец спросил, как человека, создающего столь прекрасные фрески, угораздило наделать столь безобразных детей.
— Прямо так и спросил? И что же Джотто?
— А Джотто и говорит: «Друг мой, все дело в том, что фрески я пишу при дневном свете».

Пьетро усомнился, считается ли справедливой война, которой можно было избежать.