Скеллиг

стр. 85-87

— Простите, — тихонько произнес я.
Человек в черном даже не взглянул в мою сторону.
— Доктор МакНабола, — окликнул я погромче.
Он остановился. Остановились все врачи и студенты.
— Что помогает от артрита? — спросил я.
Он лукаво улыбнулся.
— Иголка.
И он изобразил, будто делает укол из огромного шприца.
— Глубокие инъекции прямо в сустав.
Он поморщился, словно от болезненного укола. Врачи и студенты захихикали.
— Еще помогает пила, — сказал он.
Он изобразил, будто пилит, и при этом стал охать и корчиться от якобы адской боли.
— Выпиливаем куски и вставляем новые, — пояснил он.
Он вдел невидимую нитку в невидимую иголку и принялся шить воздух.
— Получите! Как новенький! — сказал он.
И он с облегчением вздохнул, словно боль наконец отпустила.
Он склонился ко мне.
— Сами страдаете, молодой человек?
Я покачал головой.
— Мой друг.
Доктор выпрямился.
— Передайте своему другу: пусть приходит. Я пропишу инъекции, распилю, зашью и отправлю домой, как новенького.
Врачи опять захихикали.
В остальном же совет простой. Не терять жизнерадостности. Не сдаваться. А главное, оставаться активным. Можно принимать рыбий жир. И не позволять себе окончательно окостенеть.
Он сцепил руки за спиной.
Еще есть вопросы?
Я покачал головой.
Он оглядел толпу врачей.
— У вас есть советы нашему юному другу? Нет? Тогда пойдемте дальше. — И он размашистыми шагами направился в коридор.
Я так и остался стоять. Было о чем подумать.
— Ты кого-нибудь ищешь? — спросила медсестра.
— Нет.
Она улыбнулась.
— Он очень хороший врач, замечательный, — сказала она. — Но иногда не прочь устроить представление. А другу так и передай: главное — двигаться. И побольше улыбаться. Нельзя сдаваться Артру без боя.

И все мы надолго замолчали, думая о Персефоне. Я представлял, как трудно ей выбираться из-под земли. По длинным темным туннелям. То не туда свернет, то ударится лбом о каменный выступ. Порой ее охватывает отчаяние, и она просто садится и плачет в этой непроглядной, беспросветной тьме. Но потом — берет себя в руки и снова отправляется в путь. Переходит вброд подземные ледяные потоки. Пробирается среди базальта и известняка, среди залежей угля и железной руды, среди отвердевших древних существ, меж скелетов динозавров и руин ушедших под землю древних поселений. Под конец ей приходится прорываться сквозь сплетение корней деревьев-великанов. Изможденная, исцарапанная, она неуклонно движется вперед. Вперед и вверх, все выше. И говорит себе, что скоро, совсем скоро она увидит солнечный свет, снова ощутит дуновение теплого ветра.

— А что у вас на спине?
— Пиджак, потом немного меня, а потом много-много Артрита.

— Зачем человеку лопатки? — спросил я.
— Ох, Майкл!
Она сердито простучала каблуками мимо меня.
Потом все-таки остановилась, вернулась и сунула пальцы мне под лопатки.
— Говорят, на этом месте были крылья — когда человек был ангелом на небе. Отсюда они когда-нибудь вырастут снова.

— Обожаю ночь, — сказала Мина. — Ночью, когда все спят, может случиться что угодно, правда?
Я заглянул в кромешную тьму ее глаз на серебряном от лунного света лице. И знал: она приснится мне сияющей луной, и Скеллиг раскинет крылья на ее фоне.
*
И все мы надолго замолчали, думая о Персефоне. Я представлял, как трудно ей выбираться из-под земли. По длинным темным туннелям. То не туда свернет, то ударится лбом о каменный выступ. Порой ее охватывает отчаяние, и она просто садится и плачет в этой непроглядной, беспросветной тьме. Но потом — берет себя в руки и снова отправляется в путь. Переходит вброд подземные ледяные потоки. Пробирается среди базальта и известняка, среди залежей угля и железной руды, среди отвердевших древних существ, меж скелетов динозавров и руин ушедших под землю древних поселений. Под конец ей приходится прорываться сквозь сплетение корней деревьев-великанов. Изможденная, исцарапанная, она неуклонно движется вперед. Вперед и вверх, все выше. И говорит себе, что скоро, совсем скоро она увидит солнечный свет, снова ощутит дуновение теплого ветра.