Зигфрид

Драма двадцатого века, — продолжал он, — началась с Платона, с его постулата о мире идей, скрывающемся за миром видимых вещей. Это непосредственно привело к непознаваемой кантовской вещи в себе. После Канта философия разделилась на два направления, оптимистическое и пессимистическое. В оптимистическом русле развивалась рациональная диалектика Гегеля, которая привела к Марксу, а через него к Сталину — и, возможно, справедливым будет даже считать — далее к Горбачеву. И как я уже говорил, от Гегеля пошла также традиция обоснования Ничто, боковой ветвью которой являются экзистенциальная философия Киркегора, Хайдеггера и Сартра. О том, как эти трое связаны между собой, я должен еще подумать. Основоположником пессимистического иррационального направления был Шопенгауэр. В его работах вечная вещь в себе трансформировалась в темную динамическую волю, которая правит всем миром, включая орбиты планет, и которая у человека принимает форму тела.

— Тут я хотела бы остановиться подробнее. Считаете ли вы, что у творческой фантазии характер тот же, что и у снов?

— В целом да, но не только. Она в то же время имеет рациональный характер. Вы можете принять меня за последователя идей вашего уважаемого земляка Зигмунда Фрейда, но это не так. Для него сны, мечты, мифы, романы и разные подобные вещи выступали объектами, на которые направляет свои силы разум, но по моему представлению они сами являются разумом.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю.

— Мне тоже нелегко, я стараюсь объяснить, но у меня плохо получается. Я хочу сказать, что художественный вымысел, какого бы свойства он ни был, это вовсе не та вещь, которую во что бы то ни стало необходимо понять, а скорее помогающая нам понять. Своего рода инструмент. Постараюсь подойти к этому вопросу с другой стороны, тем более что это всегда плодотворно. Можно я приведу пример…

— Пожалуйста.

Полузакрыв глаза, Гертер слегка кивнул головой и продолжил:

— Возьмем, к примеру, реалистические декорации, их и сейчас еще иногда можно увидеть в опере. К примеру, на которых изображено море, рыбацкая деревушка, дюны. Они установлены на сцене вместе с разными подлинными предметами, такими, как песок, сохнущие рыбачьи сети, ржавые ведра. И что мы замечаем? То, что изображение напоминает жизнь, а все реальные предметы в искусственном освещении и в неподвижном воздухе сцены приобрели ирреальный статус объектов искусства. Теперь понятна моя мысль?