Как живут мертвецы

Затем все кончилось, мы встали и, держась за руки, тихо забормотали молитву: "Боже, даруй мне глупость отрицать то, чего я не могу изменить, безрассудство пренебрегать тем, чем я могу, и невежество, чтобы не уметь отличить одно от другого".

Глазки словно дырочки от пуль малого калибра, которые кто-то всадил в остатки его мозгов.

Он прав, лучше любое собрание, чем сидеть здесь с крошечным обызвествленным трупиком, ожившим напоминанием о моей сексуальной безответственности. Не говоря уже о Жирах.

Гостиная чуть пристойнее всего остального - весна в аду.

Большие машины, словно лежащие подо мной норовистые мужчины, подчинялись моим ступням, икрам, бедрам, рукам. Со временем мужчины становились старше и слабее. А машины - меньше. и я отказалась от обоих видов транспорта.

Все разошлись, остались мы вдвоем: пожилая, не слишком хорошо сохранившаяся женщина, но со своими зубами, и пожилой абориген в черных джинсах, клетчатой рубахе и белой широкополой шляпе.

Из моего королевского рта вынимают царственные протезы. Прощайте, мои чудные акриловые зубы! Вас ни разу не поправляли и не подклеивали. Я купала вас в "Стераденте", и вы никогда не пахли дурно. Я обращалась с вами очень бережно, и вы никогда не трескались и не ломались. Я оставалась верна вам, а вы мне - мы были единым целым, нежно льнули друг к другу четверть века. Две челюсти и я - мы составляли истинно любящую троицу.

Сейчас не больше восьми утра, и воздух пропитан насилием минувшей ночи. Слышится беззвучный перезвон разбитых голов.

Мои дочери замерли. Они наверняка ожидали, что их умирающую мамочку бережно поднимут, словно кусочек сусального золота, согреют дыханием и осторожно приложат к носилкам. Два других санитара двигают мебель в тесноте: толкают диван - кровать, кресло и шезлонг. Дердра стоит в стороне, скармливая макароны своего вязания хозяйственной сумке.

Шарли склоняется надо мной, и у меня возникает странное ощущение, что я - аквариум и что моя выпуклая старшая дочь смотрит сквозь мои остекленевшие глаза, чтобы полюбоваться ленивыми рыбками моих мыслей.

Меня всегда пугала непосредственная близость насилия. Я понимала, что этот раздел двадцатого века не для меня, что это не мое предназначение. Как мне представлялось, моя роль заключалась в том, чтобы, спрятавшись под крылышком истории, наблюдать за актерами, которых уже перебинтовали или украсили как-нибудь еще.

Эстер собирается жить вечно, она в жизни не болела. Ей семьдесят, она курит так, что кажется, в доме пожар, а пьет - словно хочет его погасить. Она трити денег больше, чем правительство Колумбии, а зарабатывает больше, чем мсдельнский картель. Моя сестра - это просто кошмар.

Похоже, у смерти есть одно хорошее качество: она собирает вместе все иррациональные страхи и лихо кроет их одной козырной картой. Все ставки биты. Rien ne va plus.

Ячменный отвар и Шарлотта в чем-то схожи: и тот и другая в конце концов разочаровывают вас.

Он любил меня, или своих дочерей, или мать не больше, чем свою собаку, или сумку для гольфа, или свой пенис. "Любовь" было начертано на его сердце, когда я вырезала его еще трепещущим. Шучу.

Живые считают себя современными и глубоко заблуждаются.

Шок - это способ, с помощью которого тело на время превращает глубокие переживания в прозаичные. Шок - это плохо написанный рассказ.

Мир холоден, как серые хлебцы "Райвита", а я, как обычно, на диете.