Gold Rush

Ёко снова прикрыла глаза и стала прислушиваться к радостным крикам детей на горке. Трудно даже представить себе, сколько времени и сил люди тратят, убегая от пустоты и строя разного рода замки, в которых можно было бы от неё укрыться. Семья, школа, работа — всё пустое…
Наверное, у человека нет другого выбора, как всю жизнь, до последнего вздоха, трепетать от ужаса перед бескрайним Ничто и перед отзывающимся в груди эхом пустоты, которое оно шлёт, точно проклятие. Ёко впервые осознала, что и камни, из которых сложены египетские пирамиды, тесала и водружала один на другой сила сопротивления небытию. Когда она открыла глаза, даже дети, которые до этого мгновения казались ей весёлыми, теперь выглядели мечущимися в отчаянной попытке избавиться от скуки. Тоже ведь — изо всех сил стараются…

Страх и темнота рука об руку приближались к нему. Темноты как таковой он не боялся. Страхи, а также желания — это когда человеком овладевает нечто несуществующее. Подросток предпочитал, чтобы его преследовали страхи, а не желания. Желания — это болезнь, дозволенная лишь взрослым. С тех пор как подросток стал понимать речь, он был уверен в том, что должна случиться какая-то катастрофа, и заряжал себя самыми различными страхами: автомобильная авария, самоубийство, сумасшествие, похищение, вирусы… Для того чтобы победить страхи, не оставалось ничего иного, как повзрослеть, или даже не так: взрослым он станет тогда, когда одолеет страх.

— Почему я должен сознаваться? — Подросток обрывал лепестки палмерий.
— Потому что ты совершил то, чего делать нельзя.
— Убивать людей нельзя?
— А ты так не считаешь?
На губах обоих одновременно показалась улыбка, уверенная у подростка и слабая у Кёко.
— С точки зрения закона и общественного мнения, это, может быть, и дурно, но для меня лично нет.
— Ты будешь так говорить, даже если убьют тебя?
— Если кто-нибудь приблизится ко мне, чтобы убить, я убью его первым. Но если меня ещё раньше поразят в сердце, то уже не важно, что произойдёт потом. Признают ли убийцу виновным или нет, мне всё равно, я не буду желать для него наказания. — Подросток почувствовал, что силы к нему возвращаются. Нельзя сказать, что он не понимал, почему нельзя убивать людей.
Но в тот самый момент, когда они разговаривали, по всему миру совершалось огромное количество убийств, и никто не мог этого остановить, да и не пытался. Потребность убивать создана чьей-то огромной невидимой рукой, и кто попадает в эту ловушку, тот не сможет выбраться, какой бы сильной волей он ни обладал. Если действительно убивать людей считается запретным, то почему разрешается изображать это в фильмах и в комиксах, вон сколько в них впечатляющих, мастерски сделанных сцен кровопролития? Действительность даёт пищу вымыслу, а вымысел воплощается в действительность.
— Если я совершил преступление, то пускай меня накажут. Но прежде им надо ещё поймать меня. Если меня арестуют, я сдамся. Потому что проиграл. Но зачем протягивать руки, чтобы на них надели наручники, пока я ещё не проиграл? Ведь сдаётся тот, кто думает, что ему уже не убежать, верно? А я-то уверен, что одержу победу в этой игре.

Лучи, которые проникали между листьями вместе с дуновением ветра, падали на лоб подростка, лежавшего на кровати лицом вверх. Однако по мере того как они теряли свой блеск, лицо подростка растворялось в гнетущей ночной темноте. Плотно сжав веки, он ждал, какие именно видения явят себя из отфильтрованной дочиста тьмы. С тех пор как он себя помнил, он всегда чувствовал это копошащееся в темноте нечто, но оно исчезало прежде, чем успевало себя обнаружить. Он понимал, что, для того чтобы увидеть невидимое, надо было вставить себе в голову хрусталик, способный преломлять темноту, а раз это невозможно, оставалось только разломить голову и впустить туда свет, но подростку было непонятно, как же именно овладеть алхимией темноты.