Души начинают видеть

Принадлежность вещи по признаку наипервейшей в ней необходимости, вот мое освящение и освещение собственности.

Когда мне в любви не везло (всегда), я отыгрывалась, мое писанье было отыгрыванье от человека.

Отношение к Вам я считаю срывом, - м.б. и ввысь. (Вряд ли.)

МЦ

Я совсем другого хотел. Но знаете — бывает так: над головой — сонмами, а посмотришь: белая бумага. Проплыло. Не коснулось стола. А это я написал в последнюю минуту: пристают, звонят, номер не выйдет...

Вот я тебя не понимаю: бросить стихи. А потом что? С моста в Москва́-реку? Да, милый друг, со стихами как с любовью: она тебя бросает, а не ты Ее.

Я все-таки женщина и трагически хорошо воспитана.

Дорогой Борис Леонидович!
Пишу Вам среди трезвого белого дня, переборов соблазн ночного часа и первого разбега. Я дала Вашему письму остыть в себе, погрестись в щебне двух дней, — что уцелеет?
И вот, из-под щебня...

Письма к тебе (вот и это письмо) я всегда пишу в тетрадь, на лету, как черновик стихов. Только беловик никогда не удается, два черновика, один тебе, другой мне.

писателя и текст создаёт третье измерение - глубина, которая подымает сказанное и показанное вертикально над страницей, и, что важнее - отделяет книгу от автора.

(Пастернак Цветаевой 20.04.1926)

А вот мой черновик – вкратце: 8 лет (1917 г. – 1925 г.) киплю в быту, я тот козел, которого непрестанно заре– и недоре-зывают, я сама то варево, к<отор>ое непрестанно (8 л<ет>) кипит у меня на примусе. Моя жизнь – черновик, перед которым – посмотрел бы! – мои <подчеркнуто трижды> черновики – белейшая скатерть. Презираю себя за то, что по первому зову (1001 в день!) быта (NB! быт – твоя задолженность другим) – срываюсь с тетрадки, и НИКОГДА – обратно.