ЖД-рассказы

Никогда так не чувствуешь одиночества, как рядом с храпящей, плотной тушей, никогда не сознаешь так ясно, до чего мы все никому не нужны с нашей неизбывной болью,- в такие минуты кажется, что и Бог тоже толстый и тоже спит.

Его боялись все, но в какой-то момент страх переходит в гнев – такова народная психология…

Противно ехать куда-нибудь с довольным, глухим ко всему человеком: никогда так не чувствуешь одиночества, как рядом с храпящей, плотной тушей, никогда не сознаешь так ясно, до чего мы все никому не нужны с нашей неизбывной болью

Ведь человек, севший в поезд, выпадает из времени и пространства: он уже не здесь, ещё не там.

Мы всегда преувеличиваем чужую неспособность обходиться без нас.

...спи, во сне ты не сделаешь зла, не обидишь, не предашь; спи, во сне ты привыкаешь к смерти, и видишь – ничего страшного. Когда тебя вычли из мира, он не рухнул, не перевернулся. После смерти мы, наверное, тоже проснемся, осмотримся, поймем, что без нас ничего не изменилось,- и снова провалимся в сон, уже окончательно. Это и будет Страшный Суд.

Дружба – такое удивительное, прекрасное чувство… оно, мне кажется, даже больше любви.

..А чего у вас там из холодных закусок?
– Салат «Семейное счастие»,- осклабился халдей.
– Ну, тащи,- разрешил Сережа.- Хоть в виде салата на него посмотреть…

Плехацкому было невдомек, что Чумаков пишет сравнительно недавно и потому делает самые идиотские опечатки. Однажды вместо «мне кажется, я вас люблю!» Плехацкий, к собственному ужасу, вякнул «мне кажется, я вас обьоб» – это Чумаков осваивал слепой метод и сдвинулся по клавиатуре на одну букву влево.

В России, как в поезде с противным попутчиком, совершенно не с кем поговорить.

Почему-то читатель упорно отказывался читать про то, что его окружало, плевать хотел на страдания парализованного соседа и нищей соседки, но проливал реки слез по Изауре, которая жила на другом конце земли, да и то исключительно в больном воображении продюсера.

.... Я выжжен изнутри, и только таких действительно любят женщины. Тех, которые сами уже не полюбят никого и никогда.

Я иногда думаю, что бояться смерти – то же самое, что бояться кончить. Тянешь, тянешь… и не без удовольствия… но смысл-то все равно только в этом.

Среди камней, во мгле рассветной - тропинка, вейся, мрак, клубись! - скрывался Бог ветхозаветный, Бог идиотов и убийц, а наверху, обнявшись немо, держа заточку и суму, два человека - сверх и недо - еще смотрели вслед ему.

Мы не спим. А все спят. Какого тебе еще экстремизма?

6 января 2006 года молодой поэт Коркин, криво улыбаясь, сидел в кабинете немолодого поэта Катышева, редактора поэтического отдела в толстом журнале, выживающем исключительно молитвами Сороса. В последнее время Сорос манкировал молитвами. Видимо, его вера слабела. На столе у редактора стояла трогательная пластмассовая елочка с крошечными шариками.

Жизнь, надо знать жизнь! Че читал книжки, а я разбирался в людях – и где теперь я, а где Че? Так сказал мне Фидель…

Как ты не понимаешь, нам совсем не обязательно не спать. Нам важно спать не с ними. Это и есть оппози…

Он явно привык ходить по краю, но за это время отвык жить. Впрочем, только так и бывает: кто рассчитывает жить, пусть лучше разу отказывается от борьбы…