Лиловый костюм

Ненависть — это очень сильное чувство. Такое же, как любовь, только со знаком минус.

Каждый смертен, но человечество бессмертно. Это бессмертие обеспечивает любовь.

и у меня тогда появилась еще одна проблема: проблема шикарного платья. Оно было совершенно неприменимо и висело в шкафу, шуршащее и сверкающее, как бесполезное напоминание о том, что человек создан для счастья.

Однако Дюк не завидовал им. У него было свойство натуры, как у мамы. Любить то, что мое. Моя шапка с кисточкой. Моя страна. Моя жизнь. И даже эта ночь - тоже моя.

Инне шел тридцать второй год. Это не много и не мало, смотря с какой стороны смотреть. Например, помереть - рано, а вступать в комсомол - поздно. А выходить замуж - последний вагон. Поезд уходит.

Я лег и закрыл глаза. Вернее я лежал с открытыми глазами под опущенными веками.

Дети живут настоящим. У них нет прошлого, оно их не тянет, поэтому они могут летать.

— Самое главное — быть живым. Это необходимое условие. А все остальное можно варьировать.

Я никогда не думаю о последствиях, и это всегда мне мстит.

Когда настоящее – это не проходит.

А чего не хватает? Колена. Вот сейчас сидела бы в этом маленьком придорожном кафе, а под столом колено любимого человека. Сидели бы коленка к коленке. И тогда совсем другое дело.

Когда долго смотришь на солнце, потом ничего не видишь вокруг.

— Если бы ты был на моем месте, то какой метод воспитания ты бы выбрал?

— Как в цирке. Современная дрессировка.

Все засмеялись, кроме Нины Георгиевны.

— Метод кнута и пряника? — спросила Нина Георгиевна.

— Это устарелый метод, — ответил Хонин. — Современная дрессировка предлагает метод наблюдения. За животным долго наблюдают, выявляют то, что ему нравится, а потом развивают и поощряют именно то, что ему нравится. Минимум насилия над личностью.

Твоя мама ни разу не была на родительском собрании. Почему? Неужели ей не интересно знать, как ты учишься?

— Она знает, — сказал Дюк. — Она дневник подписывает.

— Дневник — это дневник. Неужели ей неважно мнение учителей?

«Совершенно неважно, — хотел сказал Дюкин. — У неё своё мнение». Но этого говорить было нельзя. Он промолчал.

И вспомнил, что с самого детства очень пугался, а временами ревёл по многу часов от ужаса, что мог родиться не у своей мамы, а у соседки тёти Зины и жить у них в семье, как Лариска.

– Саша, – сказала Кияшко, и Дюк поразился, что она помнит его имя, – ты не раздавай направо и налево.
– Что? – не понял Дюк.
– Свое биополе. А то из тебя все выкачают. И ты умрешь.
– Поле можно подзаряжать. Как аккумулятор, – успокоил Дюк.
– А обо что его можно подзаряжать?
– О другое биополе.
– От человека?
– От человека. Или от природы. От разумной вселенной.

И он смотрел не на глаза, а на её губы. Он их отчётливо запомнил — нежные, сиреневатые, как румяные дождевые червячки.

. Я не хочу выпасть в кристалл.
– А это что такое? – удивился Дюк.
– Надоесть, – просто объяснила Аэлита. – Когда человека много, он выпадает в кристалл. Как соль в пересыщенном солевом растворе. Химические законы распространяются и на человеческие отношения. Это я говорю тебе как химик.

Но ничего нельзя знать наперед. И в этом спасение. Какой был бы ужас, если бы человек все знал о себе заранее. Кого полюбит. Когда умрет. Знание убивает надежду.