Андрей Белый. Собрание сочинений в 6 томах. Том 3. Москва

За окнами бушует наконец-то развернувшаяся в полную силу осень, швыряя разноцветными листьями о шершавый асфальт. С громким шелестом падают оземь эти "письма лета, не дошедшие адресату" (обожаю это меткое выражение Эльчина Сафарли). И точно так же опадают стереотипы. С годами вообще легче избавляться от навязанного: мнений, предпочтений, заблуждений. Оказывается, детективы - это не только Кристи. Ужасы - не только любимый Кинг. И в самиздате встречаются дельные произведения (и куда чаще, чем можно было бы предположить). И за красивым, витиеватым, словно кружевным, слогом можно, выясняется, отправляться в гости не только в книги Набокова, тем более что все основные его вещи уже давно прочитаны и любимы.

Так, продолжаю открывать для себя авторов, незаслуженно то ли забытых интеллектуальной читающей публикой, то ли просто по непонятным причинам обделенных нашим вниманием, недооцененных, обиженных.

С творчеством Андрея Белого была знакома прежде по одной-единственной его книге - его знаменитому "Петербургу" ( Андрей Белый - Петербург , кстати, очень рекомендую, если еще не читали) - вот он-то уж точно известен многим. Еще бы: поэзия в прозе (для поэта-символиста, может, и неудивительный факт, но книга-то шикарная!), потоки сознания главного героя, необычайно атмосферное, такое легко-дымчатое, повествование и красивейший, утонченный язык, будто разом ласкающий все наши органы чувств (это не только поэзия в прозе, это еще и музыка в слове).

А вот циклу Белого "Москва" (в него вообще-то входят три книги, я прочитала две из них, которые, собственно говоря, и были представлены в данном, третьем томе его собрания сочинений) повезло куда меньше. Отчего-то романы "Московский чудак" и "Москва под ударом", входящие в трилогию и написанные в 1926 году, не на слуху, редко попадаются мне в ленте рецензий (хотя они этого точно достойны), нечасто удостаиваются критических обзоров или рекомендаций со стороны книжных блогеров, критиков и т. п. А ведь произведения без преувеличения гениальные!

Увлекаясь словотворчеством (я приведу в конце своего отзыва пару-тройку цитат, чтобы было немного понятно, что именно я имею в виду, и чтобы подготовиться к чтению данных книг, если подобное желание у вас все же возникнет. Горячо рекомендую любителям неизведанного) и поиском неожиданных образов, метафор, сравнений и прочих выразительных инструментов языка, автор ни на секунду не забывает о сюжете. На страницах атмосферной, безумно красивой (вернее, до безумия прекрасной) книги разворачивается жуткая кровавая драма, омерзительная, постыдная, ошеломляющая.

В предисловии к своей книге Белый скромно называет сие действие разложением буржуазного общества. Богатые дельцы, гнилая интеллигенция и пресмыкающиеся перед ними потеряли что-то внутри себя в погоне за статусом, славой, деньгами.

В центре сюжета этих двух романов - несколько семейств, связанных друг с другом довольно странными узами.

Что может, в принципе, связывать биржевого спекулянта-миллионера фон-Мандро, извечно появляющегося на страницах этого тома в шубе из голубого песца или в леопардовом халате, готового, кажется, ради изрядного барыша продать однажды родину, и почтенного, уважаемого в узких академических кругах, но несколько рассеянного профессора математики Ивана Ивановича Коробкина? Только ли дружба их детей-гимназистов: Лизаши и Митеньки? Как бы не так, и въедливый, внимательный, охочий до букв читатель очень скоро убедится в оном.

Чем заканчивается безумная ревность, мы посмотрим на примере еще одного математика, Задопятова, и его дражайшей супруги Анны Павловны.

Послушаем сплетни о некоем безносом карлике Яше, снующим тут и там и наводящим меж тем ужас на добропорядочных московских граждан.

Прогуляемся вместе с героями (и не единожды) по старинным московским улочкам, пока автор в своей излюбленной, несколько напыщенной манере будет изъясняться в любви к этому прекрасному городу.

Мы станем свидетелями едва ли не всех людских пороков, которые можно было бы себе вообразить: жадность, корысть, подлость, тщеславие, разврат, совращение несовершеннолетних (кстати, книга однозначно 18+, тоже имейте в виду сей факт, и из-за этого читается иногда тяжело именно в эмоциональном, психологическом плане)... Мы путешествуем отнюдь не в Москву - мы заглядываем в нутро души.

Оценку книге в итоге чуть снизила: даже красоты может быть чересчур много (как там пелось, "но нельзя же быть на свете красивой такой"). Изящные словеса, витающие в воздухе романа, порою отвлекали меня (форменное безобразие!) от не менее увлекательного сюжета романа. И если ты не поэт-символист первой четверти двадцатого века, тебе временами будет сложно воспринимать все это многообразие самых изысканных и необычных словесных конструкций. Было сложно и мне, хотя, в принципе, считаю себя подготовленным читателем.

Рекомендую к прочтению любителям сложных постмодернистских и классических текстов, ценителям тонкого писательского слога и тем, кто не боится в своей жизни литературных экспериментов (и даже приветствует их).

Я же, похоже, нашла для себя нового любимого автора. На очереди следующая его книга - Андрей Белый - Маски . Отчего-то уверена в том, что и она меня в итоге не разочарует.

И парочка обещанных цитат:

Стремительно: холодом все облизнулось под утро: град — щелкнул, ущелкнул; дожди заводнили, валили листвячину; шла облачина по небу; наплакались лужи; земля-перепоица чмокала прелыми гнилями.

Скупо мизикало утро.

Ведь это надо же! Всегда я удивляюсь фантазии писателей)

Или вот:

Незаконченный эпос Андрея Белого (часть третья "Москвы" под названием "Маски" была лишь вторым томом, а "Москва под ударом" и "Московский чудак" составляли том первый, а всего томов д◌́лжно быть было четыре) потрясает своей чернотой и кромешной жестокостью. Та ритмичная проза, орнамент, писателем выбранный, украшательством странным обрамляет кровавый узор. Мы сейчас попытаемся выйти с тобой из ритмичного морока. Благородный читатель, за ручку возьми и - вперед...

Все, остановились. Отдышались. Проблема в том, что непричесанные и путанные "гекзаметры" прозы Белого долго не отпускают, заставляя даже мыслить той самой ритмической прозой - что уж говорить о попытках письменной передачи мыслей, которые они вызывают. Вторая часть неоконченной эпопеи "Москва" (зато первой воплотившейся трилогией Белого) доводит градус паранойи, которая пронизывает почти всю прозу Бориса Бугаева (назовем хоть единожды автора именем, полученным при рождении), до предела. Герой Мандро, который уже в "Московском чудаке" наводил ужас, здесь становится существом (да, не человеком) истинно демоническим. И если "Московский чудак" представлялся пульсирующим на коже новообразованием, то "Москва под ударом" - скальпель, вскрывающий это образование, и одновременно вся та мерзь (слово из текста), оттуда выстреливающая.

Если профессор, всякую фразу начинающий с раздражающего "взять в корне", нелепый, беспомощный в быту, истинный чудак, в первой части трилогии мог вызывать раздражение, то во второй он действительно видится фигурой христологической, мучеником и за науку, и за совесть. За любой отцовской фигурой (помимо Мандро, хочется верить) в романах Белого скрывается и его собственный отец; кажется, написание в одном году "Чудака" и "Москвы под ударом" знаменует некоторое изменение восприятия писателем этой фигуры отца. Впрочем, отец тут - не главное.

Главными, разумеется, опять становятся пути России. Это у Белого всегда было, и, думается, задумывая в последние годы производственный роман (надо думать, это был бы роман совершенно иного толка, нежели "Бруски" и "Бетон"), Белый все также пытался в прозе-поэзии описать все те же пути: этот странный зигзаг (зигзагом в романе называется судьба Мандро), по траектории которого мечется Россия - не Европа, не Азия. И зигзаг этот в "Москве под ударом" заводит ее (Россию) постепенно в тот водоворот, из которого очень мучителен будет выход (а будет ли?).

Сложный, темный и путанный (сложнее всего, что до этого было) роман Белый выпускает, как и первую часть "Москвы", с авторским предуведомлением: дескать, сатира над распадающейся буржуазией, отраженье эпохи, и пр., и т.д... Отраженье эпохи, конечно же, есть - только зеркало тут не кривое, а бездонное, то, из которого смотрит жених-мертвец и возвращаются призраки прошлого. И Москва - не столица уже, а олицетворение этого ужаса вечной раздвоенности. Сетка улиц ее - незаживающая рана. "Фасад за фасадом - ад адом". Самый жестокий пока что роман Белого. Впрочем, "Маски" еще впереди.

Вариации.

Миф петербургский задолго до Белого был порожден, был порожден с Петербургом практически одновременно. Миф этот много кто пестовал, многие люди возделывали почву его, порождая все новые мифы. Гоголь, которого Белый любил, все уже, в сущности, высказал. Федор Михайлович что-то там тоже писал петербургское, желтое, очень больное, противное. Белый все это собрал и приправил ритмической прозой. И по мостам Петербурга красно-кровавым лучом понеслось домино. Так в один ряд с мифологией древних встал и стоит до сих пор миф петербургский - усилием Пушкина, Гоголя, Белого.

Только обидно за нашу другую столицу - где миф о Москве? Пусть этот город и менее мрачен, и более будто меньше враждебен, как будто бы более русский, исконно-родной. Только мрачности тоже хватает. Каждый город, который крупнее, чем прочие, в среднем, по-своему мрачен. Город можно любить, только он все равно засосет - балабановский немец отлично об этом сказал. Белый, видимо, тоже об этом подумал. И, себе и другим рассказав про чужой для себя Петербург, начал новый миф делать - миф про родную Москву.

Каждый топос Белого - мир паранойи. Будь то морок деревни в "Серебряном голубе", будь то карточный домик больших городов. В переулочках узких гнездятся покрытые шифером домики, выходящие окнами на оживленные улицы, громоздящие туши свои над прогретым булыжником; и скрипуче свои разевают оконные рты. Толпы, толпы народа - по Невскому в Питере, по Земляному в Москве. Ходят-бродят, кружась и немного всегда оборачиваясь - мало ли что. В этом вязком дыму паранойи рождается Миф.

Переулки вливаются в улицы, спят тут и там пятачки. Площадь к площади жмется, себя прикрывая домишками будто бельишком. Время года меняется, пудрой припудрил декабрь. Март размазал по городу тушь и помаду водой. И по городу вьется - нет, не домино, - но чудак. Вьется-кружится, то на ногах, то в тачанках. Наблюдает, урывками слушает чей-то беседы куски - город бдит, город все тараторит и молча не может. Кто же этот, позвольте спросить, пресловутый чудак? Кто из всех персонажей для нас обособливо важен? Тут не важно - тут город, который их всех проглотил. Засосал, как сказал бы опять балабановский немец.

За рефреном рефрен - растекается города песня. Видно почерк того, кто в поэзию музыку внес: даже люди в романе читают "Симфонию" Белого. Вот симфония города - скрип и вздохи Москвы. Заглушила давно (навсегда) человеческий голос - все бегут чудаки и несут свои книжки на ярмарку. И отчетливо слышен в толпе нездоровый мандраж. И прерывисто шепчет профессор безумный: "Мандро".

Был другой мифотворец, что черта со свитой в Москве поселил. Он, конечно, читал - у него тоже кошка представилась шляпочкой. И у Белого черт - седорогий суровый Мандро. Непонятно, чем страшен (возможно пока), но пугает. Непонятно, каков из себя (лишь пока), но смущает ужасно. От такого - бежать переулками, лишь бы не видел. Остается укрыться в подъездах домов, лишь бы только не тронул. Да и слово такое: Ман-дро. Человек, занимавшийся звука значением (да, Белый им занимался), выбрал прекрасное имя: непонятно, каков из себя и чем страшен, но ясно, что - Черт.

Все бегут и бегут чудаки, а над ними - Мандро. Все спешат-поспешают они, а за ними - Москва. Город, вечно горящий и вечно из пепла встающий. Только тучи все гуще и гуще: посмотрим, что дальше.