Конармия

Признаться, подступал я к книжке довольно долго, с определённой неохотой, постоянно откладывая, и как сейчас понимаю, — недаром.
Нет, ряд достоинств у произведения есть: тут вам и довольно описательные красоты измышлений, и весьма приятный слог, и стихами собственного сочинения (признаться — довольно паршивыми) тов. Бабель услаждать почтеннейшую публику не стал, и полнится книга множеством остроумных (и похоже, что интуитивно-глубоких) замечаний, заимствованных во временах позднейших многими собратьями по перу:

Но с другой стороны, впечатления от книги настолько двоякие, что порой ловишь себя на мысли: сумасшедшим был Бабель, или просто нелепым и смешным? Нет, я абсолютно серьёзно (такой вот оксюморон), вчитайтесь, дорогие друзья мои, подобного в «Конармии» тоже преизрядно:

Мне один такой «наш» встречался на страницах «Тихого Дона». Конечно, я говорю о русском слесаре (ни в коем случае не о выкресте или литвине, да) — Иосифе Давидовиче Штокмане. Ещё вспоминается Гоголь с дискуссией Тараса Бульбы и Янкеля:

Нет, пожалуй, мне много проще думать, что Исаак Эммануилович Бабель — вот такой нелепый, где-то даже комичный еврейчик со своими очочками, нежели религиозный фанатик, опять-таки интуитивно подошедший к осознанию теории (а ведь есть мнение, что сие далеко не теория!) о том, что коммунизм и раннее христианство со своей безапелляционностью — суть одно, и нет ни иудея, ни эллина без каких-либо оговорок. Чёрное, белое — и хватит. И желает Бабель выпутаться из своего еврейства, и есть у него только евреи и Интернационал (а науки бывают только гуманитарными и техническими, а музыка делится исключительно на рок и попсу), и состоит Интернационал из начдивов (слово-то какое — «начдив»! диво, див, дэв…), комбригов, якуб, персостратов и проч., и проч.
В заключение, хочется сказать следующее: пройдёте мимо «Конармии» — не потеряете, пожалуй, ничего. Читать её стоит, мне кажется, лишь для того, чтобы решить для себя одну вещь: кто были все эти Штокманы с Бабелями? — безумными (но что есть безумие?) адептами новой веры, или гороховыми шутами, которых и манкуртами язык не повернётся назвать, — очень уж смешны они в своих исканиях Правды и отвержении Старого Мира.

В моём списке прибавилось авторов - тихонечко выносящих мозг и, после прочтения которых, совершенно ничего не понимаешь из прочитанного. Раньше это был только Достоевский, потом прибавился Джойс, теперь ещё Бабель. Нет, решила я. На этом хватит, больше никаких рассказов, когда повествование прыгает с одного на другое и ты не успеваешь отследить, что же хотел сказать этим автор.

Сюжет, как я понимаю, опять крутится вокруг первой мировой войны, но теперь уже на восточном фронте. Рассказ очень правдоподобно раскрывает всю подноготную происходящего, здесь нет ничего феерично красивого, геройского, торжественного, всё буднично и обычно, серо и неприглядно, не совсем тоскливо, конечно, но слишком серьёзно, сурово, ничем не прикрытая правда.

Начитка просто великолепная. Хотя, где-то обещали хороший юмор, очень жаль, что я его не заметила. Скорее всего его там точно не было. Повествование очень серьёзное. Даже с небольшим философским подтекстом.

Неизменно сложная для меня тема войн двадцатого века.
Каждый раз подступаюсь с надеждой, а вдруг попустит, вдруг не будет отвращения и недоумённого "Да как же так можно-то?"
Но нет. Война как была мерзкой трясиной, в которой никто не остаётся хорошим, так и осталась.
Но самое страшное, что все ужасы войны, от которых в мирное время волосы бы зашевелились во всех местах, в таких книгах обычно описываются походя, повседневно. Так и здесь, все самые страшные раны, все самые грязные проступки, все самые дурные мысли - всё как норма. И вроде местами пытается скорчиться брезгливо главный герой, но толку? Сам не лучше по итогу.
Очень гнетущее, тяжёлое послевкусие у книги, хотя ведь написано лёгким, текучим слогом, свойственным южным краям. И песни словно в ушах звучат. И природа перед глазами стоит.
И сладкая вонь подтухшего мяса. И полные груди Сашки, которой теперь всех обслуживать. И еврейский вопрос, куда ж без него.
На войне нет ни морали, ни принципов. И верить сложно. И не верить нельзя - совсем чокнешься.

Ну, что ж, народ ждал этого очень долго. Побиваемый "властьимущими", он стонал и ждал спасения. Она пришла. Она сказала:"Да будет всеобщее благо!", достала пушки и вдарила по тем кто был против её, по тем кто не понял её, по тем кто просто жил свою жизнь, никого не трогая, по всем. И вот глазами образованного юноши (лет 20 назад именно такие, двигали революцию вперёд) мы видим как она прокатывается по польским землям и "освобождает" её от "вражеской" власти. И слышим, как стонет народ сначала от бесчинства власти, а потом и от бесчинств "освободителей". И описывать всё это я не стану, это опишет герой, герой красной армии, сожалеющий и о своих и о чужих. Он просит у судьбы "Самого простейшего из умений - умения убить человека", но судьба будто смеётся над ним. Он вынужден смотреть на смерть, не имея возможности остановить потоки крови, проливающиеся со всех сторон. С каждой строчкой растет отчаяние и заканчивается цикл рассказов повторением сюжета о 9 пленных, убитых только из-за озлобленности взводного (и он то же отчаян, здесь каждый отчаян). И наконец, последние два абзаца, в которых последнее, что остаётся герою, в которых суть того, что видел герой на этой войне, и, к которым мне добавить нечего:
"Девяти пленных нет в живых. Я знаю это сердцем. Сегодня утром я решил отслужить панихиду по убитым. В Конармии некому это сделать, кроме меня. Отряд наш сделал привал в разрушенном фольварке. Я взял дневник и пошел в цветник, ещё уцелевший. Там росли гиацинты и голубые розы.
Я стал записывать о взводном и девяти покойниках, но шум, знакомый шум прервал меня тотчас. Черкашин, штабной холуй, шел в поход против ульев. Митя, румяный орловец, следовал за ним с чадящим факелом в руках. Головы их были замотаны шинелями. Щелки их глаз горели. Мириады пчел отбивали победителей и умирали у ульев. И я отложил перо. Я ужаснулся множеству панихид, предстоящих мне."

Никто уже и не скажет, где и как она появилась на свет. Росла она медленно, по каплям, по крупицам впитывая горечь каждодневных обид со сладостью личных расчетов. Долгие года гнев питал ее, ненависть лелеяла ее, зависть баюкала ее. Но наконец поднялась во всю стать, раскинулась от края и до края, всех обняла, утянула за собой. И пошла потеха.
Все смешала, смяла. Ломала, крушила, куролесила. Под горячую музыку стрельбы на спинах полудохлых лошадей проехала каждую улицу. На подошвах солдатских сапог вошла в каждый дом снисходительно оброняя хозяевам:

• Грязно живете, люди.

«Конармия» - чтение совершенно необходимое и чрезвычайно трудное. Мир «Конармии» сломан – отменена мораль, уничтожен быт, искаженные люди будто сошли с полотен Пикассо – и так же сломан язык, описывающий этот мир. Он странен и прекрасен. Нежнейшие описания природы вплетены в мерзость запустения, под легкими изящными словами таится садизм и ужас. И это не привычное литературе противопоставление, а единое целое – солнце и отрубленные головы, летящие рукава – и окровавленный бок лошади.

Впрочем, об языке Бабеля написаны тома – и всё мало. Его надо прочувствовать на себе. Хочу лишь отметить, что этот уникальный стиль не оставляет ощущение умственного литературного эксперимента – настолько всё в книге гармонично и целостно.

Гармонично? Целостно? Разве так можно говорить о книге, полной изнасилований, пыток, смертей, мародерства? О чём эта книга – ведь не только ради чудного языка она написана? Для чего-то этот язык изобретен – как средство передать нечто? Осмелюсь написать, что «Конармия» - о великой трагедии России, о ее разобщенности. Человек человеку волк, каждый готов если не навредить, то равнодушно пройти мимо другого. Когда люди не связаны, когда разрушена семья – то ничего не может спасти гибнущий мир. Никакие слова и лозунги, никакие «письма товарища Ленина» не заменят основы – человеческих связей, любви, дружбы, поддержки, заботы.

Чтение трудное, но необходимое.

Говорят, что, если тебе и в вину, и в достоинства ставят одно и то же, значит ты – гений. Проверить утверждение можно на Бабеле: заходишь на сервис читательских рецензий и любуешься поразительным единодушием. «Ох, этот язык, он такой… такой… такой! Зачем им описывать войну? Фу! Единицу автору!». «Ах, какой язык! Им можно написать всё, что угодно, но война получилась особенно выпуклой. Десять из десяти автору!» «Да, вот что-то, а во владении языком автору не откажешь, а сюжет такой себе, куда-то едут, кто-то умирает. Троечка автору, не более».
Но моим фаворитом на века стала девушка, заминусовавшая шедевр Бабеля «Конармия» исключительно потому, что «там умирают лошадки! А её не предупредили! Как так можно! Плохая, плохая книжка!» Волшебные люди, люблю таких, и прям вижу, как у них в голове веревочка, что уши слитно держит, от ветра колышется.
Много лет назад, уставшее зубожилое население, поверивший проходимцам и преступникам и решивший, что всё зло – от богачей, прокатился по Европе, одномоментно превратившись из народа в кадавра убивающего. Убивающего от злости, от ярости, от ненависти, от усталости, от непонимания, от скуки, из нужды, по желанию взять у чужого более теплые кальсоны, от неумения читать, из-за лени вносить в список пленных еще одно имя, из бахвальства, из страха, из-за досады и просто потому что «ну все же так поступают!». И никакой генеральной линии партии, никакой героизации «доблестных красноармейцев», «освобождающих Царство Польское от польских захватчиков», а откровенная, неприкрытая идеологией или недомолвками самая правда войны. Этой тупой кровожадной бездушной скотины, превращающей всех в части самое себя, поглощающей людей, а отрыгивающей кадавров убивающих. Грязь, кровь, грязь, убийства, грязь, вши, грязь, голод, грязь, обман, грязь, грязь, грязь.
Война всегда одинаковая и родись Бабель сегодня, кто знает, может какая-нибудь его «Артиллерия» и не удостоилась бы звания «плохой, плохой книжки!». Ведь лошадок бы там не было, а люди всё равно всегда умирают, чего о них думать?
Непрочитанные книги умеют мстить. Каждая непрочитанная книга убивает тебя, меня, всех отвлечённых. «И я отложил перо. Я ужаснулся множеству панихид, предстоявших мне». Эх, Бабель, Бабель. Что ж ты про лошадок-то не предупредил? Видишь, у медузок верёвочка как натянулась, того и гляди порвётся.