Ай-Петри

Притча об Александре

Умер как-то Сашка и попал на Литературные Небеса. И видит он, стоит пред вратами Литературного Рая Владимир Владимирович с ключами в руке. Подходит Сашка к Владимиру Владимировичу, а тот его и спрашивает:

• Ну что, Сашка, хочешь в Литературный Рай попасть?
• Ох, хочу, Владимир Владимирович!
• Ну а чем же ты, Сашка, заслужил своё место в Литературном Раю? За какие такие заслуги я должен пред тобой ворота отпирать?
• Ну как же! Вот он я! Писатель, поэт, лауреат букера и большой книги! Много написал, ещё больше опубликовал!
• Э, нет, Сашка. Опубликовал – о, бублика овал. Вон, Серёжа тоже много опубликовал, но вот уже который год в шестом круге Литературного Ада в раскалённой могиле поджаривается.

  Опешил Сашка, руки плетьми безвольными опустил и стоит, рот раскрывши.

• Давай так, - говорит Владимир Владимирович, - будем цитатами мериться: у кого цитаты избранные да запомнившиеся красивее, у кого метафора хлестче, у кого слог читабельнее. Если переборешь меня – пущу тебя в Литературный Рай. Не переборешь – гореть тебе в Литературном Аду.

Сашка начинает:
«Три выдры, кургузые, как пингвины, одна за другой сиганули с дерева, нависшего над черным медленным бочагом.»

А Владимир Владимирович ему:
«Жаль, что никто не видал представления, разыгранного на пустынной улице, - там рассветный ветер наморщил большую, светозарную лужу, превратив отраженные в ней телефонные провода в неразборчивые строки черных зигзагов.»

Сашка продолжает:
«Горе не хватало оживившей, взорвавшей бы ее метафоры, сдвига. Но вот подзорная труба позволяла столкнуть лавину впечатления и сполна воспринять драму масштаба. Я заглядывал в окуляр, как в разверзшуюся у подбородка и ринувшуюся на меня пропасть. Лица людей, стоящих в не видимой невооруженным глазом кабине, добавляли живость наблюдению. Отвесность километрового, непоправимо нарастающего обрыва отражалась в их глазах, выдавалась бледностью, гримасой, подвижной смесью страха и восторга. В лицах проплывали немыслимые глубины, и воображение выворачивало их наизнанку, погружаясь из распашного страха высоты – в клаустрофобный ужас владений капитана Немо.»

Владимир Владимирович парирует:
«Ручей, обычно трепетной струйкой сочившийся по оврагу за садом, этой ночью обратился в шумный поток, который кувыркался, истово пресмыкаясь перед силой тяжести, и нес по буковым и еловым проходам прошлогодние листья, какие-то безлистые ветки и новенький, ненужный ему футбольный мяч, недавно скатившийся вдоль пологой лужайки после того, как Пнин казнил его на старинный манер - выбрасываньем из окна. Пнин заснул, наконец, несмотря на ощущение неудобства в спине, и в одном из тех сновидений, что по-прежнему преследуют русских изгнанников, хоть со времени их бегства от большевиков прошла уже треть столетия, увидел себя в несуразном плаще, несущимся прочь из химерического дворца по огромным чернильным лужам, под затянутой облаками луной, а после шагающим вдоль пустынной полоски берега со своим покойным другом Ильей Исидоровичем Полянским, ожидая стука моторной лодки, в которой явится за ними из безнадежного моря их загадочный спаситель.»

Сашка дальше:

Сашка дальше:
«За жуткие деньги купил в комке у метро «Фрунзенская» страстно осклабленное чучело медведя. Облезлое, занафталиненное до обморочного задыхания, оно сыпало клопами, опилками и комковатым, слежавшимся тальком – покуда я волочил его в обнимку, как забуревшего кореша, поверх городских барьеров. Бронзовая тарелка с чеканкой «МГОРО – Московское городское общество рыболовства и охоты» и уткой, садящейся на воду у пучка камышей, протягивалась топтыгиным в пространство с угрожающе-требовательным видом. Я отпилил ему лапы и, напялив их на сапожные колодки с прилаженными сверху лыжными ремневыми креплениями, соорудил своего рода спецобувь перебежчика. (Четвертованные останки медведя были выволочены на помойку, где недолго пугали прохожих, пока кто-то не утащил косолапый трофей к себе в берлогу.)»

Владимир Владимирович:
«Продолговатая лужа вставлена в грубый асфальт; как фантастический след ноги, до краев наполненный ртутью; как оставленная лопатой лунка, сквозь которую видно небо внизу. Окруженная, я замечаю, распяленными щупальцами черной влаги, к которой прилипло несколько бурых хмурых умерших листьев. Затонувших, стоит сказать, еще до того, как лужа ссохлась до ее настоящих размеров.
Она лежит в тени, но вмещает образчик далекого света с деревьями и четою домов. Приглядись. Да, она отражает кусок бледно-синего неба — мягкая младенческая синева — молочный привкус во рту: у меня была кружка такого же цвета лет тридцать пять назад. Она отражает и грубый сумбур голых ветвей, и коричневую вену потолще, обрезанную ее кромкой, и яркую поперечную кремовую полоску. Вы кое-что обронили, вот, это ваше, кремовый дом вдалеке, в сиянии солнца.
Когда ноябрьский ветер в который раз пробирает льдистая дрожь, зачаточный водоворот собирает блеск лужи в складки. Два листа, два трискелиона, как два дрожащих трехногих купальщика, разбегаются, чтоб окунуться, рвение заносит их в середину лужи и там, внезапно замедлив, они плывут, став совершенно плоскими. Двадцать минут пятого. Вид из окна больницы.»

Сашка:
«На предпоследней ступени, на холме высокого тюфяка спал Мохсен. Переступить его огромное туловище и широкую высокую ступень было невозможно. Я остановился, не решаясь прыгнуть. Надзиратель спал навзничь, громоздко и грозно, как вулкан. От его храпа трепетала свеча, догоравшая в изголовье. И тут кто-то тронул меня за плечо.
Я не обернулся, потому что не мог себе представить, что сейчас, в пустой тюрьме, меня кто-то может тронуть за плечо. Но чья-то легкая ладонь пожала и спустилась к локтю. Я дрогнул. Надо мной, ступенькой выше, стояла дочь заключенного бухгалтера.
Лицо ее было открыто. Виновато улыбнувшись, она приложила палец к губам и другой рукой потянула меня за собою. Мы вошли в мою камеру. От страха я влез в нишу и выглянул наружу. Все вокруг было залито луной. Сияющее полотно пересекало море и вздымало горизонт. У входа в полицейский участок стояла фигура. Часовой курил. Собака пересекла двор и развалилась под фонарным столбом. Часовой скрылся.
Я обернулся.
Лунный луч пересек ее плоский живот и, слепя, скользнул по полноте грудей, по шее, когда, сняв через голову платье и оставшись в одних шальварах, она сделала два шага. Золотисто-смуглая кожа, пушистые долгие ресницы, мягкие внимательные губы и мучительно-пристальный блеск черных бархатных глаз объял меня всего и погубил.»

Владимир Владимирович:
«Она успокаивала его, когда он чересчур расходился, наполняя ему своим умиротворяющим дыханием рот, и теперь вся четверка ее членов обвивала его с такой открытой простотой, словно она годами предавалась любовным схваткам во всех наших снах, – но торопливая юная страсть (переливавшаяся через край, – как Ванова ванна, пока он переписывает эти строки: сердитый седой мастер слова на краешке гостиничной кровати) не смогла пережить и первых слепых тычков; она выплеснулась на губу орхидеи, и синяя птичка залилась остерегающей трелью, и огни поползли, крадучись под рваным краем зари, и светляки, сигналя, уже огибали край водоема, и обратились в звезды точки каретных фонариков, засвиристели по гравию колеса, все собаки возвратились домой, довольные ночным развлечением, и племянница повара, Бланш, выпрыгнула в одник чулках из полицейского тыквенного цвета фургончика (полночь, увы, давно уж, давно миновала), – и голые наши детишки, подхвативши плед и ночную рубашку и на прощанье похлопав по спинке диван, разбежались, каждый со свечечкой, по невинным своим спальням.»

Сашка:
«Однажды я увидел, как она вскочила, выбежала из дому. Я было рванулся перехватить, походить за ней, как мечталось, – пока одна, без собаки, – скрываясь потемками, крадучись, обходя пятна фонарей теневыми сторонами; но передумал, вернулся от калитки.
Вернулась и она. С бутылкой вина. Повозившись с пробкой, вилкой протолкнула ее, облилась брызгами, но тут же из горлышка приложилась и села на подоконник. Она часто запрокидывала бутылку. Наконец, замерла, закрыв глаза. И тут ее стошнило.
Я отпал от окуляра, вышел на улицу, спустился к автостанции, купил вина и приложился к бутылке, как горнист к побудке.
Ночью вокруг меня плясали какие-то люди, красная карлица, с белым огромным бантом, тянула больно за руку играть в бильярд, петь хором, я убегал от них, потом пил с каким-то факиром на брудершафт, держал с ним пари, вставал на руки на перилах моста, падал в бетонный желоб водостока, и там красная карлица, оседлав мой пах, громко била меня по щекам, – а когда я очнулся, куда-то пропала, и после я шел и шел, и земля стелилась, мягко падала на грудь, или меня неудержимо тошнило, будто я только что слез с бешеной карусели.»

…Но тут запнулся Сашка и ощутил всю свою безалаберность и детскую, наивную графоманщину.

• Эх, Сашка-Сашка, не бывать тебе в Раю Литературном, гореть тебе в Литературном Аду, - с этими словами простёр Владимир Владимирович руки, Сашка попятился, оступился в пустоту и полетел вниз. Завопил, заколотил ногами, а снизу уже ощутил жар Литературных печей адских и визг чертей Книжных. Хохочут черти, видя падающего к ним Сашку, и уже метят ему в зад раскалёнными вилами. Упал Сашка… и очнулся в своей постели. Утро за окном, визжит будильник, одеяло на пол скинуто. Отдышался он, утёр холодный пот, и тут вспомнил, что пора уже в школу бежать – ведь сегодня сочинение первым уроком!

У "потерянного поколения" и литература какая-то потерянная. Книга о психически ненормальном человеке, причем склонном к употреблению спиртного, при этом самого низкопробного, не знающем чего он хочет, к чему стремится, в общем, книга ни о чем. Много заумного, вроде бы все известные русские слова, а до смысла не доберешься. Переставь их по другому, некоторые замени - и совсем другое дело. Надо же вот до такого додуматься:

Вам что-нибудь понятно? мне тоже нет. И дальше в не менее завинченной форме. и таких мест в произведении немало. Надо отдать должное, отдельные места в романе читаются с интересом, и с языком как будто все в порядке. Но таких отрывков, к сожалению, немного.
В общем такого сорта современная литература не для меня, хотя кому-то может быть такое и нравится. Как говорится Tastes differ.

Главная особенность этой книги - речевые обороты. Автор в поисках своего стиля ставит русский язык с ног на голову, вертит его, заставляя читателя по несколько раз перечитывать отдельные фрагменты, чтобы найти смысл. Тщетно. Да и есть ли смысл в этой книге вообще? Нечто похожее на путевые заметки с постановкой слов по своему усмотрению, с использованием специализированных терминов, с наличием отвратительных сцен, плюс главный герой - человек с психическими проблемами, который постоянно ноет, не имеет внутреннего стержня и много пьёт. Всё это - абсолютно неинтересная мешанина, после прочтения которой остаётся только каша в голове.

Книга-путешествие. Книга странствий. С каким энтузиазмом я готова была погрузиться в нее с головой и следовать за автором хоть на край света! Кому не хотелось хоть раз в жизни весной или в начале лета бросить все дела, забить на все проблемы и махнуть куда-нибудь на Кавказ или в Крым? А если у кого случилась несчастная любовь как у автора, так путешествия и новые впечатления вообще лучшее средство от душевной тоски.
Хотелось погрузиться...и следовать...Но все время что-то мешало. Вначале-эксперименты автора со словом. Ничего особенного-привычный нам русский язык, только какие-то нелепые конструкции. Хотелось взять в руки карандаш и переставить слова в предложении или заменить неуместные архаизмы. Зачем он так написал? Может это попытка придать некую эпичность повествованию? Все-таки роман, как пишет сам Иличевский, это "нагорный рассказ о любви. Он берет свое начало на Памире и обрывается в Крыму, покрывая время разлуки". Далее раздражала какая-то торопливость повествования, скомканность. Будто читаешь конспект: был там, видел то,сделал это и т.д. и т.п. Слишком много подробностей для книги странствий в поиске откровения о любви. Много описаний. Не хватало какой-то пружины внутренней, чтобы придать силу и упругость повествованию. Без этого все распадается, теряется высокий смысл.
Местами, после 100-й страницы, чтение было очень даже увлекательным. Там и стиль автора совсем другой-энергичный,живой. Будто писали два разных человека. Так вполне внятно и убедительно описана московская любовная история, работа главного героя на радиолокационной станции, знакомство с обожженной девушкой.
А еще не понравилось почти в каждом предложении местоимение "я". Много в книге описаний снов. Это, конечно, не редкость в литературе, но должны же они нести какую-то смысловую нагрузку! Предвосхищать события или объяснять их. Мало ли что может присниться от безделья, не вываливать же все это на читателя!
К сожалению, ожидала от книги большего.

ГГ из тех, о которых в старой советской песне пелось «старость меня дома не застанет - я в дороге, я в пути». А пути он выбирает нетривиальные. То мечтает по Черному морю на байдарке уплыть в Турцию, то пройти путем Бабеля из Памира в Гималаи. И то его занесет в иранскую тюрьму, то практически утонет в Сибири, то собака загрызет его друга. Собаки и женщины вообще его «idea fix» (а «idea fix» в психиатрии - это вид душевного расстройства..)
Книга о приключениях? Не совсем. О любви? Не всегда. Скорее, книга странствий. Во времени, в пространстве и в себе.
Читается не так чтобы легко, очень уж насыщенно, фразы разветвляются, усложняются, обрастают метафорами, сравнениями, неожиданными эпитетами. Язык очень богатый и красивый. Так писали хорошие писатели в прошлом веке (не зря Иличевского сравнивают с Буниным).

Проглотила залпом книгу " Ай-Петри" А. Иличевского. Туристы - горники, водники, пешеходники, экстремалы - очень рекомендую! Особенно любителям соло-походов хрен знает куда и как можно выше, дальше от населенки и по диким местам. Думаю, герой этой книги выжил бы где угодно. Особенно поразила картина ночного сплава по реке на огромной скорости где-то в тайге с незапланированным впадением в откуда-то взявшийся водопад. И все это - внимание!- на надувной неуправляемой байдарке. Остаться при этом живым и даже относительно здоровым мог бы еще разве что спецназовец Бэар Грилс из известного шоу " Выжить любой ценой". После такого чудесного спасения в Бога уж точно поверишь, даже если был атеистом до мозга костей. Вообще всегда восхищалась такими бесстрашными людьми, способными в одиночку пойти в такое путешествие, ночевать в лесу с волками и другими дикими животными, в грозу сидеть в одиночку в палатке на открытой местности. Я бы не смогла - не хватило бы смелости, хотя идея заманчивая. А если бы пришлось там оказаться одной, то сошла бы с ума максимум через неделю. Да и уехать в одиночку в Крым без снаряги и денег - это в наше время поступок настоящего романтика. Ну а еще я обожаю, когда много-много эмоций, чувств, любви и сумасшествия юности. И все это в книге "Ай-Петри" есть. Спасибо автору. Хочу еще!

Подозреваю, что не один я, продираясь через тексты Иличевского, мечтал о редакторском мачете. И рубить, рубить, рубить...
Эти выпендрежные джунгли стилистических необычностей достают уже на десятой странице. Автору есть что сказать, автор владеет обширнейшим вокабулярием. Но зачем все вываливать в такой концентрации, микшировать "синтаксисы" в одном флаконе и засовывать с натягом такое количеством синкоп, а? Результат: тексты условно-съедобные. Без текста нет стиля. Без стиля нет литературы. Иличевский - не писатель, а литературный ди-джей.

О читатель, интересующийся современной русской литературой, будь готов окунуться в поток медленного повествования про путешествия юноши по бескрайним просторам бывшего СССР, который в путешествиях скрывается от реальности и описывает всё, что видит, подробно, метафорически, ещё раз доказываю всю полноту возможностей нашего великого и могучего.
Пробираться через эту череду описаний природы во всех её подробностях тяжело. Иногда казалось, что я читаю справочник по флоре и фауне.
В книге много неприятных моментов. Моментов, которые по непонятной причине вплетены в повествование.
Запомнился только отрывок про стрекоз - вот уж действительно адские создания.

В целом, мне кажется. что Александру Иличевскому лучше удаётся жанр "записочек", как, например. в этой книге Справа-налево