«Ты − мое возвращение домой. Когда я рядом с тобой, и мы вместе, нет более ничего, что я бы хотел. Благодаря тебе я нравлюсь сам себе, кем я становлюсь, когда ты со мной, Оливер. Если в мире есть какая-то правда, она в том, когда я с тобой, и, если однажды мне хватит храбрости рассказать тебе о своей правде, напомни мне зажечь свечу благодарственной молитвы на каждом алтаре Рима».

Do you like being alone?’ he asked. 'No. No one likes being alone. But I’ve learned how to live with it

И как старики, сидящие по периметру piazzetta лицом к мемориалу Пьяве, мы поговорим о двух молодых людях, нашедших много счастья в нескольких неделях и проживающих остаток своих жизней, макая ватные тампоны в ту чашу счастья, боясь испить из нее больше, чем ритуальный наперсток в день праздника.

...когда я наконец обернулся и посмотрел на него, то встретил ледяное равнодушие в его глазах, остекленевших и в то же время выражающих неприязнь, граничащую с жестокостью.

Мучительным было нахлынувшее осознание, что и в тот момент, и во время нашего короткого разговора у железной дороги, с самого начала, отказываясь замечать и тем более признавать это, я уже пытался, безрезультатно, понравиться ему.

Возможно, не так уж трудно быть счастливым. Требовалось только найти источник счастья внутри себя и в следующий раз не ждать, что кто-нибудь другой подарит тебе его.

Я не ответил и, вместо кивка, прижался губами к его губам - точно так же, как прошлой ночью целовал Марцию. Что-то словно переменилось между нами, и на секунду мне почудилось, что между мной и Оливером нет никакой разницы в возрасте, что мы - лишь двое соединившихся в поцелуе мужчин, однако даже это ощущение вскоре развеялось, и я почувствовал, что мы и не мужчины вовсе - лишь два живых существа.

Молодость – пташкой, старость –черепашкой

Тот, кто сказал, что душа и тело встречаются в эпифизе, был полным дураком: они встречаются в заднице.

Zwischen Immer und Nie, for you in silence, somewhere in Italy in the mid-eighties.
In years to come, if the book was still in his possession, I wanted him to ache.

«Попробуй еще раз позже» стало вуалью, которую он
сорвал с фразы «Если не сейчас, то, когда?»

We belonged to each other, but had lived so far apart that we belonged to others now.

Он говорил со своим яйцом, пока отец говорил со своей газетой.

Как же я восхищался людьми, которые говорили о своих пороках, как о дальних родственниках, с которыми они научились мириться, не имея возможности полностью отречься от них.

Многие из нас ничего не могут с этим поделать, но живут так, словно им даны две жизни: одна — тестовая модель, вторая — финальная версия, и множество вариантов между ними. Но на деле она одна, и прежде чем ты выяснишь это для себя, твое сердце окажется слишком изношенным, и наступает момент, когда никто на него, как и на твое тело, не посмотрит.

Когда день начинал клониться к вечеру и дел в доме не оставалось, Мафальда просила его влезть на стремянку с корзиной и собрать те плоды, на которых появился стыдливый румянец, как она выражалась. Он шутил на итальянском, выбирал один, и спрашивал, На этом уже есть стыдливый румянец? Нет, отвечала она, этот еще слишком зелен, молодость не знает стыда, стыд приходит с возрастом.

Ты в тысячах миль, но едва взглянув в твое окно, я сразу вспоминаю купальные плавки, рубашку, раздуваемую ветром, руки на перилазх, и вот ты неожиданно снова рядом, закуриваешь свою первую утреннюю сигарету - двадцать лето назад сегодня. до тех пор, пока стоит это дом, это будет местом твоего призрака - и моего тоже.