Эсав

А ты когда-нибудь искала одно слово, которым можно высказать книгу?
Понять сердце текста. Выбрать ядрышко ​​из всей шелухи. Сообразить, какой триггер заставил автора собрать столько слов (кроме гонорара; должно же быть что-то кроме гонорара, хотя бы почему именно эти слова?).

Мое первое слово к "Эсаву" было абсурд. Пробиться через вступительную главу - пестрое плетение приключений нового Мюнхгаузена было непросто. Нелепая смесь событий и сказочных персонажей. Князь в поисках удовольствия... подтирается живыми гусями (wtf), сначала клювом, потом крылышком (WTF)... Но противная сказка переключилась, абсурд выцвел в карикатуру. Мне нужно другое слово.

Не быстро я поняла, что герои "сказки" повторяют героев дальнейшей истории семьи Авраама, Сары, Иакова, Эсава, Роми, Михаэля, чуть более реальных, но все же утрированно-карикатурных (и если бы мы нашли выпрямляющее зеркало, оно бы наверное отразило еще более реальных персонажей, и где-то в далекой рекурсии наконец-то получились бы живые люди, простые, как... библейские патриархи книги Бытия?!.) Что ж поделаешь, если у евреев всё немного преувеличено - нос, акцент, ум, стиль... Хотите красивый текст - возьмите еврейскую прозу, не ошибётесь: метафоры... образы... мелодика речи... ("Крик пронесся над лугом, ударился о стволы тополей и запутался в камышах...")

А вот без послесловия я бы так и не поняла, что вся эта история - это на самом деле мужская сказка для развлечения таинственной Читательницы, к которой он время от времени обращается. Она спрашивает, уточняет - и ответ ей эта книга. У меня тоже есть свои вопросы.

А тебе нравится, когда автор воссоздает "вечный" сюжет с помощью современных персонажей?
Кажется, что может быть приятнее, чем узнавание. Кажется, что для еврейского писателя может быть более естественным, чем воспроизведение жизней патриархов Израиля. Вечные сюжеты потому и вечные, что потомки с радостью повторяют ошибки и удачи своих родителей в новом витке спирали времени. Каждый еврей Авраам, вышел из земли профанной (раз уж называет себя евреем). Каждый приносит своих детей в жертву - рождает и следовательно приговаривает к смерти. Некогда каждый да отказался от чего-то дорогого, как Эсав продал право первородства.

И кажется, что может быть банальнее, чем вечный сюжет, сколько авторов за века прошли этот путь, сколько из них доносили "благодаря медленности звуковых волн... через века плач изгнанников на реках вавилонских, тяжелую поступь армий Пальмиры и Персии и дребезжанье щитов фаланг Александра Македонского".

Мое второе слово - цитата. Главный герой любит цитировать - начала известных книг... Его взрослый друг собирает последние слова известных людей... Сам автор безжалостно цитирует рассказы из Ветхого Завета, а заодно и популярные в свое время книги (чтобы предупредить упреки, сам признается в любви к Лолите). Узнавание приносит читателю (Читательнице, автор обращается к Читательнице) наслаждение самоутверждением. Но также и тоску по новому. Новому, еще не проигранному сюжету. Новому герою. Вряд ли автор хотел бы, чтобы его запомнили как талантливого цитатчика.

Он, хитрый автор, сам подсовывает Читательнице важное для него слово воспоминание. Но сам же и признает, что его воспоминания ложны, они "свисали с подошв моих ног и донимали меня фантомными болями в тех местах, что были ампутированы даже из моей памяти". Я ему не верю и иду дальше.

А ты веришь, что персонажи Шалева реальны?
По дороге к сердцу книги я не могла обойти места, куда стремятся евреи мира, где их сердце. Мое третье слово к тексту Иерусалим, "единственный в мире город, издающий запах человеческого тела", "оглохший от собственной святости и старости, камням которого был не в диковинку вкус крови детей, девственниц, ягнят, стариков и солдат", "что превращал мозги царей в крошево лжи и безрассудства, вызывал пену бешенства на губах священников и смущал своими вымыслами умы пророков", "который зараженные им переносят в своей крови, куда бы они ни шли", "спешащий укутаться в свою прославленную тьму". Иерусалим... и подсознание продолжает цитату: "...город, убивающий пророков... Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, словно наседка птенцов своих под крыло"... Карикатурное месиво высокого и низкого, главных монотеистических религий мира и махрового язычества, вавилонских толп паломников (арабы, евреи, русские), карикатурных в религиозной страсти и тщетном поиске святости в доме, который "Се, оставляется вам дом ваш пуст". И герои вскоре покидают Иерусалим, а я - с ними, в поиске одного слова.

А ты замечала, что современный автор обязан не только покромсать в салат несколько сюжетных линий, но и добавить рассказ о профессиональных навыках? Можешь назвать мне современную книгу без узкой профессиональной темы?
Я уж было подумала, что слово-сердце "Эсава", частотное, на почетном месте - хлеб. Здесь у нас есть Яков, последний из десятка поколений пекарей, ожидающих, когда женщина с ненасытным сексуальным голодом хлеба придет к ним в полночь. Они верят, что лепят этот мир и ставят его в печь, чтобы достать готовый. Думаю, Шалев гордится эпизодом, когда Яков играет с "сыном старости" Михаэлем, будто плетет из него булочку, месит, заплетает ручки-ножки, присыпает мукой и маком... ("Ты себя суешь в эту печь каждую ночь, себя и нас. - Кого это - нас? - прохрипел Яков. - Кого это - нас?!")

Хлеб - удачная метафора, но уже из Нового Завета: рассеянный народ, размолотый жерновами веков, с новой закваской, собранный с холмов всего мира в новом хлебе, который снова делится в литургии на весь мир, заквашивая его. Нет, Шалев не зашел так далеко, он ограничился книгой Бытия, даже не выходя из легенд в историю.

Но хлеб - печь - его жар - дал мне ключ к разгадке. Я прогрызла эту сладкую корочку и дошла до горькой начинки.

И мое последнее ключевое слово в этой книге - БОЛЬ. Боль древнего, разодранного конфессиями города. Боль страны в бесконечных войнах. Обилие болей, которые сводят людей с ума. Боль физическая, от травм, ударов, насилия. Приятная боль в мышцах от тяжелой работы. Невыносимая боль Якова от потери сына. Боль истомы от красоты и любви. Тупая непреходящая боль от потери любви, боль отвержения Сары. Боль физическая, лелеянная Авраамом, заставляющая подбирать замысловатые метафоры. Душевная боль Эсава - неразделенная, недостающая любовь отца, и брата, и любимой Лии, и любимой Роми, боль, вынуждающая Эсава бежать до концов земли, и возвращаться, и снова бежать. Боль Песни Песней - любви такой сладкой, такой сильной, что не вмещается и выкручивает суставы, и ослепляет солнечными лучами, куда ни повернешь...

"...боль — это не чашка, или кошка, или печка. Боль не укладывается в одно слово. Боль должна быть маленьким рассказом".

И наконец дитя боли - маленький Михаэль. Похищенный у судьбы. Нереальный ребенок, который... не чувствует боли.

Я нашла слово. Я высказала книгу. Но мне пришлось пройти через тернии абсурда, через ненастоящих, карикатурных персонажей. Несчастный Бринкер, друг Эсава, после травмы страдает афазией. Его речь представляет собой набор случайных, не связанных между собой слов. Эсав единственный, кто может его понять и перевести. Он, автор, должен был стать моим переводчиком в этой чаще, но у меня осталось впечатление, что вся книга представляет собой удлиненное афазическое высказывание, смысловым ядром которого является короткое слово БОЛЬ. Которой я, как маленький Михаэль, не чувствую.

А какая книга тебе болит?

______________________________________________________
Па-беларуску

Тут...

А ты калі-небудзь шукала адно слова, якім можна выказаць кнігу?

Зразумець сэрца тэксту. Выбраць ядрышка з усяго шалупіння. Дапяць, які трыгер прымусіў аўтара сабраць да кучы столькі слоў (акрамя ганарару; павінна ж быць нешта акрамя ганарару, прынамсі чаму менавіта гэтыя словы?).

Маё першае слова да "Эсава" было абсурд. Было няпроста прабіцца праз уступ - пярэстае плеціва прыгодаў новага Мюнхгаўзена. Абсурдная мяшанка падзей і казачна-карыкатурных герояў. Князь у пошуках асалодаў... ён падціраецца жывымі гусямі (wtf), спачатку дзюбай, потым крылцам (WTF)... Але брыдкаватая казка пераключылася, абсурд выцвіў да карыкатуры. Мне патрэбнае іншае слова.

Няхутка я дапяла, што героі "казкі" паўтараюць герояў далейшай аповесці Аўрама, Сару, Якава, Эсава, Ромі, Міхаэля, трошку больш рэальнай, скажона-карыкатурнай (а калі б мы знайшлі выпроствальнае люстэрка, то ў ім адбіліся б яшчэ больш рэальныя персанажы, а недзе ў далёкай рэкурсіі атрымалі б нарэшце жывых людзей... Біблійных патрыярхаў кнігі Быцця?!.) Што ж паробіш, калі ў габрэяў усё крыху перабольшанае - нос, акцэнт, розум, стыль... Хочаш прыгожы тэкст - бяры габрэйскую прозу, не памылішся. Я і не памылілася. Ладна яго, сюжэт, але метафары... вобразы... мелодыка... ("Крик пронесся над лугом, ударился о стволы тополей и запутался в камышах...")

А без пасляслоўя я і не дапяла б, што ўся аповесць - фактычна казка мужчыны, каб пацешыць загадкавую Чытачку, да якой ён звяртаецца час ад часу. Яна задае яму пытанні - адказ на іх і ёсць кніга.

А табе падабаецца, калі аўтар перастварае "вечны" сюжэт з сучаснымі героямі?

Здаецца, што можа быць прыемней за пазнаванне. Здаецца, што можа быць натуральней для габрэйскага аўтара, чым наноў паўтарыць шлях патрыярхаў Ізраіля. Вечныя сюжэты таму і вечныя, што нашчадкі з асалодай паўтараюць памылкі і ўдачы сваіх бацькоў на новым завіхрэнні спіралі часу. Кожны габрэй Абрагам, які выйшаў з зямлі прафаннай. Кожны прыносіць сваіх дзяцей, нараджаючы іх, а значыць асуджаючы на смерць. Кожны некалі адступаўся ад дарагога, як Эсаў прадаваў першародства.

І здаецца, што можа быць больш банальным за вечны сюжэт, колькі аўтараў прайшло гэтым шляхам, колькі іх даносілі "благодаря медленности звуковых волн... через века плач изгнанников на реках вавилонских, тяжелую поступь армий Пальмиры и Персии и дребезжанье щитов фаланг Александра Македонского".

Маё другое слова - цытата. Галоўны герой любіць цытаты - пачаткі вядомых кніг... Ягоны дарослы сябар збірае апошнія словы вядомых людзей... Сам аўтар бязлітасна цытуе сюжэты Старога Запавету, а заадно і папулярных у ягоны час кніг (каб папярэдзіць папрокі, сам прызнаецца ў любові да Лаліты). Пазнаванне прыносіць чытачу (Чытачцы, аўтар звяртаецца да Чытачкі) асалоду самасцвярджэння. Але ж і тугу па новым. Новым, яшчэ не здзейсненым сюжэце. Новым герою. Наўрад ці аўтар хацеў бы запомніцца цытаваннем іншых.

Ён хітры аўтар, сам падсоўвае важнае для яго слова ўспамін. Але сам жа прызнаецца, што ўспаміны яго фальшывыя, яны "свисали с подошв моих ног и донимали меня фантомными болями в тех местах, что были ампутированы даже из моей памяти". Я не веру яму і шукаю далей.

А ты верыш, што героі Шалева - рэальныя?

Па дарозе да сэрца кнігі, я не магла абмінуць месца, куды мкнуць габрэі свету, дзе іхняе сэрца. Маё трэцяе слова да тэксту Іерусалім, "единственный в мире город, издающий запах человеческого тела", "оглохший от собственной святости и старости, камням которого был не в диковинку вкус крови детей, девственниц, ягнят, стариков и солдат", "что превращал мозги царей в крошево лжи и безрассудства, вызывал пену бешенства на губах священников и смущал своими вымыслами умы пророков", "который зараженные им переносят в своей крови, куда бы они ни шли", "спешащий укутаться в свою прославленную тьму". Іерусалім... і свядомасць міжволі падходплівае: "...горад, які пабівае прарокаў, як хацеў я сабраць дзяцей тваіх, як птушанят"... Карыкатурнае месіва высокага і нізкага, асноўных рэлігій і безлічы паломнікаў (арабаў, габрэяў, рускіх), карыкатурных у рэлігійнай жарсці і дарэмных пошуках святасці ў Доме, які "вось, застаецца дом ваш пусты". І героі неўзабаве пакідаюць Іерусалім.

А ты заўважыла, што сучасны аўтар абавязаны не толькі пакрамсаць некалькі сюжэтных ліній у салату, але і дадаць нейкае прафесійны навык? Можаш назваць мне кнігу без гэтага?

Я ўжо была падумала, што сарцавіннае слова "Эсава", частотнае, на пачэсным месцы - хлеб. Вось жа перад намі Якаў - апошні з тузіна пакаленняў пекараў, што чакаюць, калі апаўночы да іх прыйдзе жанчына з няўтольным сэксульным голадам хлеба. Яны мяркуюць, што лепяць гэты свет і засоўваюць яго ў печ, каб выняць даспелым. Думаю, Шалев ганарыцца эпізодам, калі Якаў гуляе з "сынам сваёй старасці" Міхаэлем, нібы робіць з яго пляцёнку, месіць, пераплятае ручкі-ножкі, пасыпае мукой і макам... ("Ты себя суешь в эту печь каждую ночь, себя и нас. - Кого это - нас? - прохрипел Яков. - Кого это - нас?!")

Хлеб - удалая метафара з Запавету Новага, рассеяны народ, змолаты жарнавамі эпох, з новай закваскай, сабраны ў новым хлебе, які зноў раздаецца свету. Не, так далёка Шалеў не дайшоў, ён абмежаваўся кнігай Быцця, нават не выйшаўшы з паданняў на ўзровень гістарызму.

Але хлеб - печ - яе жар - даюць важкую падказку. Выгрызаеш салодкую скарынку гэтага бохана да горкага начыння.

І маё апошняе слова-ключ да гэтай кнігі - БОЛЬ. Боль старажытнага разарванага канфесіямі горада. Боль краіны ў бясконцых войнах. Боль, які даводзіць людзей да вар'яцтва. Боль фізічны, ад калецтва, удару, гвалту. Боль цягліцаў ад напружанай працы. Боль Якава ад страты сына. Боль тамлення ад хараства і кахання. Шматгадовы непраходны боль ад страты кахання, боль пакінутасці і нелюбві Сары. Боль фізічны, пешчаны Аўрамам, што змушае шукаць мудрагелістыя метафары. Боль душэўны, непадзеленай любові бацькі, брата, каханай Ліі і каханай Ромі, які змушае Эсава ўцякаць на край свету, і вяртацца, і зноў уцякаць. Боль Песні Песняў - кахання такога салодкага, такога моцнага, што не змяшчаецца і выкручвае суглобы, асляпляе сонечным промнем, куды б ты ні павярнуў...

"...боль — это не чашка, или кошка, или печка. Боль не укладывается в одно слово. Боль должна быть маленьким рассказом".

І нарэце дзіця болю - малы Міхаэль. Выкрадзены ў лёсу. Нерэальнае дзіця, якое болю не адчувае.

Я знайшла слова для азначэння. Але мне спатрэбілася на гэта прабірацца праз церні абсурду, праз нерэальныя, карыкатурныя характары. Няшчасны Брынкер, сябра галоўнага героя, пасля траўмы пакутуе на афазію. Ягонае маўленне - набор выпадковых, не звязаных між сабой словаў. Галоўны герой, Эсаў, адзіны ўмее яго разумець і перакладаць. Ён, аўтар, мусіць бы стаць маім перакладчыкам ў гэтым гушчары, але ў мяне засталося ўражанне, што ўся кніга - задоўжанае афазійнае выказванне, сэнсавае ядро якога кароткае слова БОЛЬ. Якога я не адчуваю.

А якая кніга табе баліць

Израильская проза - непаханое поле для российского читателя.
Дина Рубина в одном интервью упомянула этого писателя, но я откладывала знакомство с ним в долгий ящик, о чём сейчас жалею.
Большая благодарность переводчику за проделанную работу.
Меир Шалев - самый известный израильский писатель сегодня. До писательской деятельности он вёл юмористические передачи по радио и телевидению, как говорит один источник. Его отец так же писал книги, но я ничего не нашла. Видимо, из-за неактуальности. Было бы интересно прочитать произведения отца для сравнения.
Поразительно, насколько большую роль в жизни евреев играет религия, даже если книга не совсем об этом. Жизнь иудеев во всей красе, со всеми правдами и неправдами. Реальность переплетается с фантазийными размышлениями и картинками, всё смешивается и получается интересно написанная книга.
Улицкая и Рубина тоже любят семейные саги, вот откуда это у них, из самых глубоких корешков.
Религия и семья, традиция и отношение ко всему на свете описываются в этой книге хорошим языком.
Книга учит углубляться в текст, события, размышлять и делать выводы. Интересное повествование, но советовать для каждодневного лёгкого чтения не посмею, потому что обругают)

Книга - потрясение. Во-первых, я потрясена собственной безграмотностью? , ограниченностью? или не знаю чем, но Меир Шалев - новый для меня автор. Во-вторых, я потрясена тем, сколько прекрасных произведений мне напомнила эта книга, ни на минуту не вызывая ощущения повторов или копирований. Когда брат- близнец Эсава пытается привлечь внимание девочки, в которую он влюбился, на заднем плане маячат зеркала из Дина Рубина - Почерк Леонардо . Рождается ( и особенно когда умирает) маленький Михаэль, и рядом сним могла бы быть Ремедиос ( Габриэль Гарсиа Маркес - Сто лет одиночества ). Сама тональность произведения, настрой, соседство с библейскими сюжетами похоже на Григорий Канович - Козленок за два гроша . Хочу сказать, что всех этих авторов я очень люблю, потому что каждый из них заставляет плакать, смеяться и сопереживать героям, поскольку персонажи настолько убедительны, что воспринимаешь их чуть ли не как своих друзей и врагов. Само повествование ведётся от имени Эсава, обращающегося к некой женщине, и эти постоянные "я тебе уже рассказывал", "помнишь, я тебе говорил", "потом расскажу" делают книгу необыкновенно тёплой и похожей на живое общение. Ну и конечно, земной поклон переводчикам - книга просто очень живая... Я бы её всю раздёргала на цитаты, но читала в бумаге, и лень-матушка не дала мне выписывать много цитат. Само же издание - выше всяких похвал и по оформлению, и по качеству бумаги. Прямо хочется руки помыть, чтобы браться за обложку, вызывающую ощущения шёлка в руках...

Боязнь белого листа, словно барханы песка на бескрайней пустыне. Легкий ветерок сдувает следы, которые так трудно и почти невозможно кто-то оставил после себя. Тот, кто так долго переходил через безжизненное пространство, чтоб, войдя в Город Мира, рассказать несведущим, что страдание – есть воспитание Души. Шалом вам, Господа! Странный город – Иерусалим. Святыня трех религий, колыбель человеческой мудрости. Во что верить, в кого и когда. Еврейский народ раскидало по всей земле, не поймешь уже, к какой земле тянет и, какая кровь закипит первой. Господи, не задавай вопросы, тогда может быть и не найдешь на них ответы, потому как замысел Бога непостижим.

Эсав. Или все-таки Исав. Книга бытия описывает небольшую притчу о двух братьях-близнецах, по преданию, от которых род начнется для двух народов. Но кто первенец, а кто предатель? Кто носитель зла и что служило первопричиной предательства? Тонкое кружево переплетения семейных распрей, жизни и борьбы за существование. Люрексом в шерстяной пряже проглядывают материнские слезы за сыновей, делая каждую горсть родной земли ценней, чем грамм самого чистого золота. Обман, хитрость, слепое желание, алчность, зависть? Все это воплощение зла, которое одновременно присуще человеку и так отторгает его в ближнем. Парадоксы жизни, словно магический реализм в литературе – готовы на любое сумасбродство, шепча на ушко призраком Маркеса, что одиночество, в общем-то, не самое плохое, что выпало на ваши сто лет. Семья тебя породила, она же и потребует долг в конце пути, красными ниточками на запястье, потянет обратно в землю, к прародителю Аврааму и Саре, Исааку и Ревекке.

Эта книга о боли. О самой сути человеческой боли, которая иголками и острыми лезвиями вошла глубже кровяных клеток эритроцитов. Фантомным пальцем Якова указывает на источник обиды, провоцируя грехи и пороки. Где же эта любовь, где ее форма? Здесь, в книге, это болезнь, которая заразным бредом промелькнет вначале, а потом поглотит всех окончательно. Всю свою жизнь семья Леви живет обидой, болью и липким страхом что-то изменить. Ежедневно входя в жаркое жерло печи, чтоб обгорелыми руками достать порцию хлебов, словно в наказание, бичуя себя тяжелейшим трудом. Предатель тот, кто не принял на себя переходящую из поколение в поколение власяницу, но вкусившей в детстве хлеб поколений, который вошел в кровь, и тянет магнитом обратно, в жар семейного очага. Так кто же воплощение древнего зла?

Авраам Леви, отец близнецов, ортодоксальный еврей, который женился на так называемой гойке – Саре, которую всю жизнь ненавидел за ее происхождение. Парадоксально, но видимо стремление к страданию передалось ему с кровью его народа, в конце жизни, оформившись в реальный боли – душевные и физические. Самые страшные испытания выпадают на долю их сыновей – близнецов. Разных, как солнце и луна, но связанных семейными узами, пуповиной матери, землей Обетованной. Весь рассказ ведется от имени одного из братьев, который эмигрировал в Америку, убегая от предательства брата. Второй близнец - Яков, отобравший по древнееврейской притче все, что дорого другому - женщину и семейное ремесло, в итоге испытывает всю человеческую боль, которая свалилась тяжелейшим булыжником после потери старшего сына и сонной болезни жены. Сложнейшие семейные переплетения, перемешанные с помутнением от горя, липким человеческим страхом приклеивает к существующей реальности и к каждой строчке романа. Он воспевает человеческую сущность, традиции еврейского народа, его обиду, вошедшую в днк поколений на генетическом уровне, семью, как награду и наказание.

Так написано в послесловии. Все есть любовь, только принявшая разные формы. Она отражается разными полутонами, маскируется под пороки, но карает особенно жестоко. Наказание ли это или просто человеческая сущность. Свой-чужой присуще практически всем народам. Человек – семья – народ. Вот что хотел сказать этой семейной сагой Шалев. Сохраняя свою самобытность, историю и очаг, где всегда будет свежая буханка хлеба, где хотя бы один из братьев будет на своей Земле оберегать покой предков - все еще возможно. Яков, который поддерживает традиции ремесла, где дрожжи были вывезены аж сто лет назад его матерью, Роми, которая на фотографии «запоминает» жизнь своего отца и своей семьи, тия Дудуч, вскормившая своим молоком целое поколение, даже могила старшего сына – пополнила реку боли и слез матерей, потерявших своих сыновей в бессмысленной жестокости судьбы. Да, и сам Эсав, рассказавший эту историю. Выдумал ли он ее или поделился своими воспоминаниями, а, может быть, рассказал притчу по-своему - никто теперь не узнает. Свою боль он выплеснул на страницах романа, свою любовь он оставил там же, на пыльных улочках маленького поселка, среди семейного кладбища, где на могильных плитах высечены имена его прародителей – Авраама и Сары. Он возвратился навсегда. Он вернулся домой, чтоб в итоге все искупить.

Ничто не предвещало, когда я взяла эту книгу в руки. Как в фильме про ходячий замок Хала- открываешь дверь- а там что-то неожиданное, открываешь опять- а там совсем другое и опять неожиданное.
До прочтения этой книги я не хотела в Израиль, я ничего о нём не знала и, в целом, интересовалась больше Скандинавией. После прочтения настало прочтение ещё массы всего про Израиль и теперь я туда хочу и буду хотеть, пока не попаду.
Это типичная книга-праздник. Для ума, для сердца, для всех органов чувств.
Она неспешная и лаконизм ей ни к чему, она сентиментальная и надрывная, она поразительно разноцветная, трагическая, избыточная и прекрасная.
Я неравнодушна к любому магическому реализму, а ещё больше- к писателям, у которых хватает мастерства на любые кружева.

Первое впечатление, которое осталось, - то, что Шалев, в первую очередь, - замечательный литератор. Он создает очень интересную ситуацию - невозможность читателю давать оценки персонажам и их поступкам, делить все на черное и белое. В романе от первого лица (в письмах) рассказывается история семьи, история взаимоотношений, описываются нынешние отношения, но при этом все время остается загадка: автор не раскрывает до конца причины поступков героев, их внутренний мир, не стремится сделать их прозрачными и понятными, оставляет пространство для интерпретаций. Ощущение свободы от оценки, ощущение многообразия внутреннего мира человека - это те ощущения, которые магическим для меня образом (так как я не литератор) создает Шалев.
Еще "Эсав" - произведение с огромным количеством аллюзий: библейских (что понятно по названию), литературных (так как рассказчик - писатель и книгоман), исторических (так как действие происходит на фоне определенных событий в Израиле).
И последнее: этот роман - роман о человеке, поэтому в нем переплетены очень разные стороны человеческой жизни: от философских размышлений до физиологии. Меня иногда немного смущали проскальзывающие описания чего-то физиологического, но это, наверное, моя личная особенность... Особенно в этом смысле "смущает" первая глава, почитав которую я чуть не бросила читать роман. Первая глава (как и еще несколько глав в романе) - вставные новеллы, рассказы, созданные самим главным героям, но при этом тесно связанные с произведением, хоть и не напрямую. Эти новеллы создают особый пласт произведения, связанный с метафорическим описанием сюжетов основной части романа. Поэтому если Вам не понравилась первая глава, не стоит бросать роман, не почитав дальше, потому что потом все меняется.

Таким книгам не дать характеристик, не отнести их ни к одному жанру и читатели ее, скорее всего, разделятся на два лагеря "не понял" и "не оторваться".
Когда роман охватывает историю жизни, эта самая жизнь сжимается до размера игольного ушка (привет вам, товарищ Маркес!). Когда эта жизнь целой семьи - игольные ушки не становятся больше, но вдевают в себя нити и плетут удивительные картины. При прочтении таких книг у меня всегда ощущение, что меня подняли куда-то наверх и подо мной жизнь разворачивается во времени, но на плоскости, на земле и я смотрю увлекательное кино, подглядывая украдкой, плача и смеясь.
И написать историю жизни можно увлекательно, можно довольно скучно, а можно вот так, как сделал это Меир Шалев, примешивая к супу реальности мир фантазий, вплетая в картину нити того, что мы привыкли относить к выдумкам и сказкам, чудачествам, добавляя в это и чудом сохранившиеся в глухих местечках традиции и обычаи. Но особо прекрасной все это фантазийно-реальное повествование делает явно прослеживающаяся начитанность и образованность автора, который ловко и легко вплетает в рассказ имена и события, для уточнения которых не столь образованному читателю приходится порой обращаться к подсказкам и дополнительным источникам.
А книга, впрочем, о любви, конечно. Ибо, можно ли рассказать историю жизни/жизней без этого чувства, на котором и строится все, порой в самых невероятных ее воплощениях. Любовь к мужчине, женщине, сыну, Богу, земле, работе, своему делу, книгам. Тут столько любви и вся она настолько гипертрофированная, острая, отчаянная, что порой читать больно.

Но это было прекрасное кино на старой мельнице, крылья которой крутили пленку.

У меня нет слов.
Я читаю-читаю-читаю и все время будто не здесь. Мои слова съедены новым миром из большой многостраничной книги и я мечтаю, чтобы она никогда не заканчивалась. Но она закончилась и слов все еще нет. Бывают же книги, о которых услышишь от тех, чье мнение важно, найдешь, полистаешь и пропадешь. В ней в сетке библейских парадигм разворачивается история человека и человечества, как семьи и взамоисвязей. Конечно, для подготовленного читателя, с кипой аллюзий, с всеми физиологическими подробностями, с лабиринтом сюжетных линий . И с поэзией в каждой странице, от которой я, ну потому что я такая, рыдала.

Наверное, к моим самым любимым авторам Маркесу и Павичу стоит добавить Шалева. И он -лучшее из прочитанного мной за последние годы.

"Эсав" Меира Шалева — это сильный и очень трогательный роман, в котором древняя библейская история неожиданно оживает в реалиях Израиля XX века. Шалев, прекрасно знавший Танах, по-новому раскрывает сюжет о "чечевичной похлебке" и показывает, как любовь, ревность и старые обиды могут влиять на отношения внутри семьи и определять судьбы нескольких поколений. В центре истории — близнецы Эсав и Яков, их родители Авраам и Сара и Лея, чьё появление становится поворотным моментом для всей семьи.
Я уже читал этот роман в хорошем русском переводе. Но когда я послушал аудиокнигу в оригинале, впечатление оказалось совсем иным: язык Шалева звучит живее, и многие сцены воспринимаются гораздо ярче.

Роман многослоен и очень человечен. В нём хорошо чувствуется израильская жизнь — со своим ритмом, привычками, сезонностью и особой атмосферой, в которой всё происходит. На этом фоне герои пытаются понять, где заканчивается их собственный выбор и начинается то, что было предопределено задолго до них. Персонажи у Шалева получаются живыми и противоречивыми: они могут быть упрямыми, уязвимыми, резкими или нежными, и именно это делает их такими настоящими. А язык автора — простой, образный и немного ироничный — делает чтение лёгким, но в то же время очень эмоциональным.

"Эсав" — это не просто современный взгляд на библейскую историю. Это книга о боли, любви, семейной памяти и о том, как прошлое продолжает влиять на нас, даже если мы пытаемся от него уйти. Роман оставляет глубокое и очень тёплое впечатление.