С портрета, написанного Валентином Серовым (а кому как не лучшему другу и тончайшему психологу первое слово в ха-рактеристике), Константин Коровин глядит внимательным, пристальным и отнюдь не веселым взглядом. Он улыбчив, мрачен, открыт, недоверчив, прост и легок, тяжел и сло-жен, — в общем, все как у всех, обычная смесь «несовмести-мых» качеств.
Константин Коровин оставил громадное наследство: кар-тины, этюды, эскизы, письма, очерки, воспоминания, рабочие заметки. Сохранилась масса посвященных ему эпистолярных и мемуарных страниц, — он запоминался.
«Любимым нашим развлечением, учеников мастерской
Саврасова, было уйти за город, в окрестности Москвы, где меньше людей.
...Левитан мог лежать в траве целый день и смотреть в высь неба. «Как странно все это и страшно, - говорил он мне, — и как хорошо небо, и никто не смотрит. Какая тайна мира — земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство — в нем есть что-то небесное — музыка». Я разделял его созерцание, но не любил, когда он плакал.
«До чего хорошо в избе, две деревянные комнаты, потом печка, двор, на дворе стоят две коровы и лошадь, маленькая собачка, замечательная — все время лает. А как вышел на крыльцо, видишь большой синий лес. Блестят на солнце луга.
Лес - Лосиный остров, огромный. То есть так хорошо, как я никогда не видел. Вся Москва никуда не годится, такая красо-та...» [1, с. 57] Чудеса охоты и рыбалки, праздники, когда ребятишкам разрешалось потрезвонить на деревенской коло-кольне, даже осенняя печаль, даже томление долгих зим — все было отрадно. «Лучшие годы моей жизни»,- скажет Коровин.
После переезда в Сущево появляется новая мечта: в далеком глухом лесу стоит избушка — «я бы ушел туда и стал бы жить один в избушке этой». Основательно продумано, кого туда взять: собаку Дружка, оленя (чтобы доить), дикую корову, а еще хозяин избушки выставит ночью из окна удочку с куском мяса, поймает волка, скажет ему: «Сдавайся, живи со мной». Очень похож на эту мечту рассказ о найденной уже во время настоящих деревенских приключений заброшенной лесной сторожке, к окну которой ночью приходят громадные, облитые лунным светом лоси. И снова — «сюда я перееду жить...» Наконец, мечта отчасти реализуется: в овраге вырыта тайная пещера, где можно укромно жарить рыбу, есть наворо-ванный крыжовник, где можно поселить рядом с собой не одну, а сразу четырех собак, — «что за жизнь.» Выразительное постоянство желаний.
родители, видимо, старались, как могли, накормить сына, а в остальном давали ту самую прекрасную свободу, о воспитательной стороне которой Коровин отозвался довольно иронично — «не учат или оттого, что жалко, или оттого, что не приходит в голову». С явной обидой сказано: «Отец, мать ничуть не заботились дать мне какое бы то ни было направление».
Коровин рассказал об одном из последних приходов Сав-расова, когда учеников поразили фигура исхудавшего, изну-ренного богатыря, его странная рассеянная улыбка, ужасающая бедность экстравагантного костюма, состоявшего из опо-рок, черной блузы с красным бантом, накинутого на плечи пледа и рваной шляпы. Величайшему поэту русской живописи было трудно стоять, он сидя смотрел разложенные на полу этюды, печально опустив тревожные глаза, пытался толковать что-то насчет капризной, легко покидающей музы и о судьбе сгоревшего в чахотке гениального Федора Васильева, о правде жизни и божественной правде красоты. Потом вдруг резко пошел к дверям, обернулся, пообещал притихшим ученикам вскоре снова прийти. Но не вернулся.
«Костя, как хамелеон, был изменчив», — пишет Нестеров про «общего баловня». «Баловали его профессора-художники, баловали учителя по наукам... Баловали его товарищи и учи-лищные барышни...» [29, с. 127]. Баловала даровитого юношу постоянным вниманием и жена попечителя Учителя, московс-кого вице-губернатора, княгиня Софья Николаевна Голицына.
И вот эту добрую покровительницу Константин Коровин написал так, словно напрочь позабыл о лихой манере, в какой недавно изобразил невзрачную харьковскую хористку.
В Обществе искусства и литературы у Коровина репутация лучшего оформителя постановок, благотворительных база-ров, костюмированных балов.
После Октябрьской революции Коровин сделал в Большом театре несколько спектаклей. Однако блещущие эрудицией вступительные лекции наркома, критика и драматурга Луначар-ского (который помогал пролетарскому зрителю понять сюжеты «Кармен» или «Русалки», «не упуская возможности затронуть социальные, политические вопросы» [3, с. 453]), а также смелые просветительские акции поставленной управлять государственными театрами некой Елены Константиновны Малиновс-кой (которая решила раздать костюмы и декорации императорс-ких мастерских по клубам и провинциальным сценам, где этот хрупкий реквизит ждала неминуемая гибель), а также бывший приятель Леня Собинов, который теперь начинал свои начальственные депеши не иначе как «Милостивый государь, Константин Алексеевич!», а также малопривычная к операм и балетам новая публика, которая посылалась в театр ротами и цехами «по нарядам» и откровенно скучала на спектаклях - немного оставалось для вдохновения.
1919 или в 1920 был сделан последний коровинский спектакль на московской сцене. Эра Константина Коровина в русском театре закончилась.
Но в реформе художественной школы голос Коровина звучит пока еще авторитетно. Коровин всецело поддерживает уполномоченного по делам Училища живописи Илью Ивано-вича Машкова, бывшего своего ученика, одного из мятежни-ков-бубновалетцев.
Шаляпин четко перечислил причины, вынудившие его уехать за границу: невежество публики, грубость партийцев, грабежи «по мандатам и без мандата», «каменное равноду-шие» руководителей искусства, попреки «буржуйством», несвобода «под большевиками» и, быть может, главное — «од-нообразие и пустота существования» [55, с. 242].
Пусто. Левитан, брат Сергей, Серов, Врубель и Савва Иванович в могиле. Нет рядом и верных ценительниц его ис-кусства. Гурли Логиновна Теляковская умерла, Мария Клав-диевна Тенишева эмигрировала, великую княгиню Елизавету Федоровну, настоятельницу обители милосердия, вместе с другой царской родней сбросили в старую уральскую шахту.
Влас Дорошевич, первым приветствовавший коровинскую работу на императорских подмостках, сначала уехал на юг, под врангелевскую защиту, жил там, на краю, на последнем берегу России, перед окончательным бегством в чужие земли. Его путь повторили многие умные московские критики и знатоки искусства. Шаляпин уехал сам, Бориса Петровича Вышеслав-цева в числе группы философов-идеалистов выслали офици-ально. Никого нет...
Бенуа готовится к отъезду, Сомов тоже принял решение ехать в Америку с выставкой картин. А ему так не хочется уез-жать. «Нет, куда же я уеду от пеньков и березок», подобные фразы запомнились многим, кто видел его в Москве 1922 года.
Он еще верит, что все, по присловью чем-то на него похожего толстовского героя, как-нибудь «образуется». Надо лишь продержаться и сберечь Лешу. Ольга Федоровна, вдова Серова, выучилась делать массаж и маникюр — ради детей. И он не будет гнушаться никакими рыночными поделками, его сыну нужны хорошие доктора и дорогие лекарства. Только и с докторами стало плохо, и лекарств нигде ни за какие деньги нет.
Ничего нет…
7 понравилось
