Повести и рассказы

— Так и человек. Родится дите чистое, хорошее, андельская душка. А потом и обгрязнится, черная станет да вонючая, до смрада. У Бога все хорошее, все-то новенькое да чистенькое, как те досточка строгана… а сами себя поганим! Всякая душа, ну… как цветик полевой-духовитый. Ну, она, понятно, и чует — поганая она стала, — и тошно ей. Вот и потянет ее в баньку духовную, во глагольную, как в Писаниях писано: «В баню водную, во глагольную»! Потому и идем к Преподобному — пообмыться, обчиститься, совлечься от грязи-вони…

Перед нами – собор Преображения Господня, уходит в небо высокой колокольней. Тридцать и три сажени! Синие купола горят. Гранитные колонны в окнах и у крыльца. Гранитные кресты на камне. Все опоясано гранитом. Строено на века. И все построили монахи, сами. Не верится.
– Все сами?! – спрашиваю проводника-монаха.
– Работа братии, – ответствует он смиренно. И я вспоминаю, как часто говорилось: «монахи – тунеядцы»! Да как же так? «Все, до последнего гвоздочка, сами», «Бог помог», «для Господа трудились». И все без похвальбы, смиренно. Чудеса!

Я вхожу в трапезную. Длинная, невысокая палата, своды. Вижу длинные-длинные столы, простые, непокрытые, и на них, чинными рядами, миски, светлые липовые ложки, белые ручники, холстинные, накрывающие попарно миски, - все ровными-ровными рядами, солоницы, оловянные уполовники, приземистые широкие сосуды - чаши, будто из тускло-старинного серебра, налитые бордовым квасом, с плавающими, как уточки, ковшами, темные ломти хлеба, и эти белоснежные ручники - холстины, похожие на крылья чаек, - так мне напоминает былинные "бранные" столы... Пахнет густо и сладковато-пряно - квасом и теплым хлебом...

Как и святой Афон, Валаам, поныне, - светит. Афон - на юге, Валаам - на севере. В сумеречное наше время, в надвинувшуюся «ночь мира»-нужны маяки.

Журналист-француз, конечно, многого не понял «в Валааме», но - уважением проникся.

Раньше Валаам - жил Россией, душой народной. Ныне - Россия не слышна, Россия не приходит, не приносит своих молитв, труда, копеек, умиленья. Но он стоит и ныне, Светлый.

Суровая Финляндия к нему привыкла. Ведь и в прошлом он не был в ее границах: природа их объединила. Помню, «полицейский надзор» над ним держали финны. Валаам чужим им не был: такой же, как и они,-суровый, молчаливый, стойкий, крепкий, трудовой - крестьянский. Валаам остался на своём граните, на луде (от карел. и фин. - каменистая прибрежная мель; подводный или выступающий из воды камень), как говорят на Валааме,-на островах, в лесах, в проливах; с колоколами, со скитами, с гранитными крестами на лесных дорогах, с великой тишиной в затишье, с гулом леса и воды в ненастье…

Кто в море не бывал - тот Богу не молился.

Древностью веет от темных лесов и камней.

Из-за скалистого мыса открылся Монастырский пролив, великолепный. Слева, каменный островок, на нем белая церковка, крест гранитный, позади - темный бор. Это маяк и скит, страж Валаама и ограда - Никольский скит.

Входим в пролив, двигаемся в отвесных скалах. На них, высоко, леса. Воздух смолистый, вязкий. И - тишина. Чувствуются лесные недра. Покой…Сердце дрожит во мне. «В раю вот так-то …- слышится чей-то возглас.-Лучше и быть нельзя».

На отвесной скале, высоко,-собор. На голубых куполах, без солнца, кресты сверкают - червонным золотом.

Дорогой говорили: «Такие чудеса увидите!…И все - они все, своими трудами, и все сами, до последнего гвоздика!..»

Это в миру у вас все беспастушные, как овцы без пригляда.

От врага камнем не оградишься. Крестом да крепостью духа ограждаемся.

Всякого принимают тут: «Нет у нас зрения на лица».

Каждому своё уважение.

Дальнему особое уважение - почет.

Сказано: не прилепися к сокровищу.

Богатый в питиях и яствах пребывает, а о бедных и о душе забывает…

Смирение - путь во спасение

На высокой скале, над Монастырским проливом, покоится старое валаамское кладбище. Отделяет его от святой обители каменная белая ограда. В обители глухая тишина: дремлет Валаам под усыпляющий шепот сосен, под всплески Ладоги, а здесь уж не тишина, а глубже и глубже тишины: покой. Старые клены, липы, в золоте и багрянце августа, роняют листья на бугорки-могилки, поросшие травою. Весь Валаам из камня, много гранита и мрамора у него, но не видно надгробных памятников. Не любят иноки валаамских надгробий: память-богоугодное житие. У Господа - все на памяти.

На краю кладбища - длинная, травою обросшая плита. Говорит на ней каменная надпись, что покоится здесь король. Магнус||Смек, краль Шведский: «был в короне, и схимою увенчался».

Валаамом пахнет. Это запах вечерней свежести, сетей смоленых и - святости?- запах Валаама, обители «за гранью мира»- впитался в память.

- Чем вы питаетесь? - спрашиваю я зачем-то.

- А капусткой, водицей, хлебцем..Все едино червю могильному на пожрание приуготовляемся тленною плотию.

«Я всю жизнь любил Валаам, любил каждого из вас. Моё сердце было всегда отверсто для нужд ваших…Но я был человек грубый, простой, необразованный – естественно, что искренняя, глубокая  моя любовь к вам иногда не находила себе приличных внешних выражений». Дамаскин. Это писал крестьянин, не получивший в миру никакого образования.

Люди здесь, как сквозь решето отсеяны.

Иисус Христос сколько воскресил мертвых, а ученые хошь кого бы воскресили! Уморить могут, а от смерти выправить - нет.

По святым местам похожу, душу порадую.

Писатель - это учитель жизни.

И мы пошли, задумчивые, из этого лесного царства, где освящаются дебри часовнями и крестами, где покоятся останки великих духов, где звери смотрят доверчиво, без зла и страха.

Снежно сияет светило Валаама - великолепный собор с великой свечою-колокольней.

Как острил Бердяев, вместо братство во Христе предлагалось товарищества во антихристе. И всё-таки при всей ложный метафизике и лжедогматике идеализм русской интеллигенции опирался на глубоко всеянный в сердце народное Церковью инстинкт добра и правды.