Ханеман

Поначалу мне показалось, что читать эту историю невероятно сложно именно с учетом текущей ситуации, но, в итоге я не уверена, что об этом вообще когда-то читать легко, а уж ощущать подобное и писать об этом - совершенно невыносимо. И как Стефану Хвину это удалось, и как жители Гданьска этот его роман приняли - для меня целая череда вопросов... Впрочем, отчасти на эти вопросы в предисловии отвечает "тот самый" Станислав Лем, для которого похожая метаморфоза произошла с его родным Львовом, и стала - навсегда - острой болью, несмотря на собственное мировое писательское признание, и реальную возможность в город детства возвращаться.
Потому что эта история даже не о человеке, профессоре Ханемане, который как-то жил в немецком городе Данциге и работал в больнице, приезжая на особо сложные вскрытия в анатомический театр, доброжелательно общался с соседями и был объектом их заботы, а потом, никуда не перебираясь, оказался в польском городе Гданьске, в котором стал абсолютным изгоем и врагом, как немец, и перестал быть уважаемым врачом, а стал учить детей немецкому языку, непонятно, зачем здесь теперь нужному...
Надо сказать, что я осознала, какая большая часть территорий Германии отошла Польше только после того, как побывала в Калининграде пять лет назад. После того, как увидела трогательно сохраненные форты и чудовищный недостроенный советский зиккурат, стоящий на руинах старого замка. Вспомнила из детства "Малый атлас мира" моих родителей, в котором около названия Гданьск в скобках стояло наименование Данциг, задумалась о том, как после Второй Мировой были перекроены европейские границы. Другие, конечно, тоже были перекроены, но мне европейские ближе.
Война проходит в этом романе стороной, нам достается несколько взрывов в порту, гибель нескольких второстепенных героев, чрезвычайно утомлявших читателя в первой трети романа, и вторжение русских войск, злых и безжалостных, как оказалось, также на жизнь Ханемана не слишком повлиявших. Впрочем, смена имени города и национального состава населения - явный след той страшной войны, и основание для новых поселенцев остатки оставшихся - ненавидеть и угнетать. Потому что праведный гнев, грехи прошлого - в общем, всё и так понятно. Особенно для стран, которые веками жили по соседству, и могут припомнить друг о друге из истории массу неприятного. И для городов, которые веками переходили из рук в руки...
И вот теперь в том же старом доме, среди вещей, принадлежавших погибшим во время бегства немцам, поселяется польская семья, и в ней рождается мальчик, глазами которого мы видим потерявшегося Ханемана, который снова вежливо здоровается с соседями и спасает украинскую (впрочем, скорее, еврейскую) беженку Ханку, у которой, похоже, война тоже оторвала корни и отняла волю к жизни... И вот все эти люди, которые друг другу, скорее, враги, как оказалось, только вместе могут выжить, и помочь выжить одичавшему немому сироте Адаму, у которого даже национальность неопределима, только страх в глазах, и мечта о любви в сердце. Польский мальчик, рассказывающий нам историю Ханемана, растет в этом странном мире, где неведомым образом вместо закономерной ненависти между людьми рождается что-то человеческое - забота, терпение, помощь, спасение, и возникает Гданьск, которые уже совершенно точно не Данциг, но и не отрицание его. Это другой мир. Это ребенок, родившийся на войне, который несмотря на бесчеловечность обстоятельств детства, все равно вырастает, и стремится к миру и добру. Это надежда на будущее.
А ещё меня поразила одна метафора, когда приходящая в себя после попытки покончить с жизнью Ханка сначала исходит бесконечным потом, а затем - в теплой воде отмывается от впитавшейся в её душу невозможности жить и бесконечной ненависти, оставив после себя в ванной совершенно серую воду. И хотя абсолютно освободиться от власти прошлого сразу ей было не дано, но именно это, похоже, позволило найти в своем сердце уголок для "ребенка врагов", для немого озлобленного мальчишки, который уже тоже никому не верит.
И когда уже новые власти со своими благими намерениями собираются этот хрупкий, случайным образом собравшийся из обломков и осколков мир разрушить, возможные и вчерашние враги объединяются, чтобы его спасти. Ах, если б не только в литературе такое стало бы возможным...
В книге немало сложных отсылок к жизни и отчасти к творчеству немецкого поэта и драматурга Генриха фон Клейста и польского писателя и художника Станислава Игнация Виткевича. И если с первым я планирую познакомиться, то о втором даже никогда не слышала, а значит - множество важных для автора аллюзий я в этом тексте упустила. Но возможно, я к нему ещё когда-нибудь вернусь. Хотя это и будет непросто. Слишком трудная тема. Слишком вязкий текст, отвлекающий от своей сути бесконечными кружевами и рюшами. Слишком много невеселых мыслей рождает это чтение.

- Как мне жаль эти особняки, статуи, руины замков и церквей. Они гибнут…

• Так ты за германизацию? Откуда ж вы беретесь, сколько вам платят за ваше либеральное возмущение? Лыцарей ей жалко!

  - Как мне жаль эту сталинскую арку в стиле ампир, с нее скоро будет обваливаться штукатурка, здесь даже делают фотосессии в стиле декаданса на фоне потрескавшихся звезд…

• Так ты за сталинизацию? Такие как ты и памятник Сталину тут хотят поставить, и проспекту Мира вернуть название Сталинградского, такие как ты и снесли королевский замок… Мало вы крови выпили!

  - Как жаль, что не строят в центре домов в едином архитектурном стиле... Стекло и бетон тут не смотрятся...

• Аа! Так ты заодно с толстосумами-застройщиками? Им дай волю, места живого не оставят!

А в «Ханемане» больная душа отбрасывает злобу и жажду мщения. В «Ханемане» есть любовь к городу, чья инородная готичность стала своей. Показательно, что любви этой столько же лет, сколько одному из героев-повествователей. Мне кажется, это как раз и есть авторский голос. Возможно, любовь возможна, потому что уже не Данциг, а Гданьск стал его родиной.
Настроения первых поселенцев в Гданьске и Калининграде, их злость можно понять. У второго и последующих поколений чувства уже сложнее. Здесь и ненависть, и любовь, и жалость, и хвастовство. А может там нет уже ненависти? Какое-то новое чувство, ненависть по привычке, когда любить не научили, но потребность в любви есть, при этом привито чувство стыда к любви, и даже чувство торжества справедливости, не до любви, но щемит и душит... рождается чувство у которого нет названия… (любовь к родине по-русски?)

Итак, вещи бывших хозяев пережив унижение, истлели, завершив свой жизненный цикл. Их осколки и обрывки еще продают на блошиных рынках. (В Калининграде в районе Центрального рынка, за бастионом). В «Ханемане» слышен любовно-горестный плач по их плоти. Все эти накрахмаленные стопки белья, сервизы, книги. Но есть и констатация факта жизни квартир, домов. Они выжили! Данциг выжил, став Гданьском. А вот то, что Калининград был Кенигсбергом я не верю. Не верю! Я не верю черно-белым фильмам и фотографиям. Я не верю осколкам надгробий в скверах. Не верю облупленным оконным рамам со сложными элементами и причудливыми конфигурациями форточек. Мне кажется, он всегда был Калининградом, а вся эта обветшалая готика посреди луж, бутафорская. Не верю в любовь, от которой объект любви разрушается. В этом если и есть любовь, то не созидательная, не жизнеспособная. Поминальная.Таким образом,«Ханеман» о тех чувствах, которые в наш душевный опционал не включены. Потому что он о другой любви. Все равно что о той, которой можно полюбить чужого ребенка. Не просто чужого, а ребенка заклятого врага, причинившего много бед. Не впадая ни в самоуничижение, ни в агрессию к усыновленному. Вырастить его психически здоровым, вопреки наследственности и своим различиям с ним. Уметь надо!

Отдельного упоминания заслуживает тема смерти, мысли о том, что не то странно, что кто-то добровольно выбирает смерть, а странно то, что большинство выбирают жизнь. Это дает мрачноватую окраску повествованию, как и путанный слог в первых главах. Но это я думаю, испытание, которое не сложно пройти ради жизнеутверждающего финала. Невероятно уютно о смерти.

Интересно ли читать этот роман русскоязычной публике? Нужно ли? Я думаю, да. Так же нужно и оздоровительно, как и путешествовать в места чуждых культур. Как иногда нужно знакомиться «со всеми сторонами по рассматриваемому делу». Калинградцам читать обязательно.

Вряд ли у меня получится написать про эту книгу достойную или хотя бы интересную рецензию. Похвалить за великолепный, сочный, художественно точный, поэтически выразительный, музыкально звучащий и передающий даже тонкие запахи язык? Во-первых, это уже сделали до меня и, пожалуй, лучше меня, а во-вторых, все мои восторженные эпитеты все равно блёкнут перед настоящим Мастером слова.

Подробно разбирать сюжет? Разглагольствовать о том, как сложно выживать между жерновами двух тоталитарных систем, столкнувшихся лбами? О том, как оставаться человеком и находить в себе силы жить? О том, что жизнь – всё равно прекрасна, а смерть – всё равно рядом? А ещё о хрупкости и сиюминутности, о тлене, безысходности, одиночестве, и, почему-то одновременно, о красоте, гармонии, человечности… И так, чтобы ни грамма банальности и ни щепотки затертых истин.

Нет, не получится. Очень уж затянуло, очень многое резануло по живому, очень многое оказалось слишком близким.

А вот что не могу обойти молчанием, так это работу переводчика! Прочитав только несколько страниц, я сразу подумала, что переводил кто-то очень талантливый. И не ошиблась.

Ксения Яковлевна Старосельская (22 февраля 1937, Москва — 29 ноября 2017, там же) — советский и российский переводчик польской литературы. Премия журнала Иностранная литература (1986). Кавалерский крест Ордена Заслуг перед Республикой Польша. Премия Польского ПЕН-клуба. Премия Трансатлантик Польского Института книги (2008). Офицерский крест Ордена заслуг перед Республикой Польша (2014) и другие награды.

P.S. На обложке - Ганс Мемлинг. Страшный суд (фрагмент), алтарь Якопо Тани. 1473 р., Поморський музей, Гданськ, Польша

На самом деле не важно, почему люди кончают с собой. Важно другое: почему большинство людей не лишают себя жизни. Вот это поистине чудо. Ведь жизнь невыносима. ©
Увы, начало читального 2012 года оказалось не таким, каким хотелось бы. И я не могу сказать, что книга очень плохая, неинтересная или что-то в этом роде. Нет, но в то же время я не могу сказать, что она какая-то особенная, чарующая, захватывающая или цепляющая. Она никакая. Обычная. В ней есть сюжетная линия, которая даже пару раз пытается запутаться и сбить читателя с толку, у нас есть главные действующие лица, которые, к сожалению, не обладают чем-то запоминающимся - будь то внешность или характер. Возможно, я просто не смог оценить эту книгу по достоинству, но ждал я от ней совсем другого.
Есть в этом большая заслуга аннотации:

Перед вами - Гданьск. До - и после Второй мировой.
Мир, переживающий "Сумерки богов" в полном, буквальном смысле слова.
Люди, внезапно оказавшиеся в бездне - и совершающие безумные, иррациональные поступки...
Люди, мечтающие только об одном - спастись!

Чего бы вы ожидали после прочтения такого красочного описания книги? Я вот ожидал чего-то если не остросюжетного, то хотя бы напряжённого, темы спасения от фашизма и от войны, борьбы за жизнь. Но этого в книге нет вообще: никто не спасается, не борется за жизнь, все просто живут. Здесь нет никакого драматизма - описание жизни Данцига/Гданьска в 1944-1945 года можно прочитать в исторической или учебной литературе. В художественной же я хотел бы увидеть нечто другое.
Но, возвращаясь к цитате в начале моей рецензии, хочу обратить внимание и на сильную сторону книги, так сказать, единственный плюс, вынесенный мной из неё. Тема суицида. Это, наверное, самая сильная линия в романе, она идёт вразрез с аннотацией, но оказывается невероятно глубокой и, более того, трогательной. Застрелившаяся у озера пара, остановившаяся на постоялом дворе Под новым кувшином; попытка самоубийства Ханки; художник, который свёл счёты с жизнью. Последняя история вообще трогает и заставляет задуматься: почему он пошёл на это? Почему позвал с собой свою возлюбленную, но не дал ей умереть? Любил он её или наоборот?
Именно тема самоубийства стала для меня центральной в книге, именнно за неё я не стал ставить ей отрицательную оценку. Но порекомендовать ей я могу лишь любителям военной литературы, а так же тем, кто положительно относится к довольно неспешному и, возможно, затянутому повествованию. В итоге, книга достойная, но ничем, увы, не выдающаяся.

если бы я решила писать, и умела бы это делать, я писала бы, так как Хвин. В какой-то момент я это четко поняла. Не знаю, как часто такое случается (но я не припомню вообще) когда читаешь книгу и кажется, что ее написал ты. Не потому что тебе знакомо содержание, не потому что этот неизвестный автор (а до этой книги я и не слышала о Стефане Хвине) написал так, будто ты это всю жизнь знал. Нет. Но он писал так, что каждое слово было родным тебе. Именно так ты бы сказал о любви, именно так бы описывал одиночество. Именно так видишь мир и людей вокруг. Я это все почувствовала уже после первых страниц. И это было удивительное чувство. Какое-то невозможное. Де жа вю. Но не событий, а языка и восприятия.

С другой стороны, меня удивил тот угол зрения, под которым мы смотрим на разворачивающиеся события. И пусть повествование идет то от буржуазно-благовоспитанной фрау, от лица вещей или ветра, от лица еще не родившегося ребенка (который уже вырос и рассказывает о происходившем, так будто он был способен видеть и понимать это будучи в утробе) и проч. Не важно. Хвин рассказывает столь «узко», его повествование словно луч в замочной скважине. Мы видим камерные сцены (даже когда автор раскрывает перед нами целый город), мы видим маленькие комнаты и маленьких людей. Рассматриваем не все поколение и всю страну (как это обычно делается). А изучаем в микроскопе крошечную, едва заметную точку. Не город, и не улицу, не дом, и даже не отдельного человека (главный герой, так и останется для нас загадкой, чужим человеком). Мы рассматриваем отдельные моменты, драгоценные, еле уловимые мгновения.

Такое вкусное чтение… когда получаешь от книги не удовольствие, нет, получаешь нечто большее… читаешь и наслаждаешься языком, слогом, формой. Читаешь будто на распев, растягивая строчки и превращая слова в мелодию… Потрясающая книга, удивительный язык. Автор романтик. Кажется, так банально – романтик, ну и что? Но это воздушный, волшебный, где-то даже патетичный, преувеличенный романтизм, где оживают вещи, запахи, воспоминания.

Дальше...

Вещи вообще в этой книге играют свою независимую удивительную жизнь. Ты словно прикасаешься к неуловимой истории, прикасаясь к привычным вещам. Так, будто не они окружают тебя, не ты пользуешься ими, а у них свой мир, в который впустили тебя. И герои торопятся жить, легкомысленно кружась среди этих вещей, дотрагиваясь лишь кончиками пальцев к этой истории. А потом, потом, время стирает в памяти подробности, человек теряет свою жизнь, меняется власть, меняются названия улиц, меняются лица вокруг, и тогда память мучительно пытается воспроизвести узор на кофейной чашке к которой прикасалась она. Память пытается вспомнить, что стояло на столе у мамы, какие цветы украшали комнату, какой цвет был у стен… вещи кружатся в вихре, исчезая и растворяясь в небытие. Вещи как символ прежней довоенной жизни, постепенно истончаясь, уходят из жизни, незаметно покидая своих владельцев. И в какой-то момент становится ясно, что у человека могут со временем потускнеть воспоминания, могут притупиться эмоции, может утихнуть боль. Но единственное, что остается «статичным» это вещи, которые тебя окружают. Молчаливые свидетели.

Отношение к смерти… насколько это вообще может быть достойно. Смерть эфемерна… Смерть как станция метро, не как конец. Вообще, книга достаточно много дает поводов задуматься над смертью, что она значит для человека, насколько она может быть необходимой. «Вглядываясь в смерть, даже самую жалкую, мы приближаемся к постижению тайны сил помогающих нам жить…» В книге много поводов задуматься над тем, что есть вообще язык человека, насколько мы ограничены словами, и сколько способно сказать наше тело. О фатальности, о том, что мы сами порой не осознаем этой предопределенности. .. Удивительно как столько разных моментов может уместиться в такой маленькой книжечке.

Иногда открывая книгу, не ждешь от нее больше чем просто приятного времяпрепровождения, и тем более бываешь приятно удивлен найдя несравненно больше.

Такие книги живут в сердце…

Отличный слог и выдерживание линии сюжета (не всегда линейное, но без безумных скачков хронологии). Написано от имени мальчика, а ключевой фигурой является доктор Ханеман. Уместные и интересные вкрапления философских рассуждений. Тема смерти стоит особенно остро. Очень тяжко было читать тщательные воспоминания о девушке, которая вот-вот трагически погибнет. Такая ретроспективная дотошность памяти и ощущение "да как я тогда не понял, что она умрёт! Всё же было очевидно!"

На английский язык этот роман перевели как "Death in Danzig"