Цитаты из книги Горькие лимоны

— Я думаю о своем брате, — ровным тоном ответил я.

— О каком еще брате? — переспросил он, слегка смешавшись от этого неожиданного поворота темы.

— О моем брате. Он погиб при Фермопилах, сражаясь плечом к плечу с греками.

Это было, конечно же, чистой воды вранье, потому что, насколько мне было известно, брат мой сидел сейчас по уши в каком-нибудь африканском болоте и отлавливал зверушек для европейских зоопарков. Я скроил постную мину. Шок был полнейший, и в набухшем винными парами воздухе таверны повисло изумленное молчание.

("Ты когда-нибудь задумывался над тем, как сугубо утилитарные объекты, относящиеся к той или иной эпохе, приобретают для всех последующих эпох выраженную эстетическую ценность? Вот эту громадину выстроили здесь только для того, чтобы поставить препятствие на пути вражеских армий, укрыть определенное количество воинов и лошадей и охранять перевал. Почему она кажется нам более красивой, чем линия Мажино? Может быть, время само по себе придает развалинам и останкам прошлого нечто такое, чего строители и не думали в них вкладывать? Может быть, когда-нибудь мы станем посещать линию Мажино с тем же священным трепетом перед ее невыразимой — природной — красотой?") Мысли собрата по перу терзают твой собственный ум еще долго после отъезда самого собрата…

За первую же неделю, проведенную в этом маленьком городе, я обзавелся дюжиной надежных друзей и начал понимать истинный смысл киприотского гостеприимства, который можно свести к одному-единственному слову: «Копиасте», — то есть, в приблизительном переводе, «садись и угощайся вместе с нами». Здесь невозможно пройти мимо кафе и поздороваться с кем-нибудь, сидящим за столиком, без того чтобы в тебя тут же не выпалили, как из пушки, этим коротким емким словом. Даже пожелать приятного аппетита группе присевших перекусить в обеденный перерыв под оливой дорожных рабочих, как это принято в Греции, и то небезопасно. Тебе тут же ответит дюжина голосов, и дюжина рук взметнется вверх, с вином и хлебом… Уже после десяти дней такой жизни я начал понимать, как чувствуют себя страсбургские гуси.

Ибо византийская культура не была обычной суммой элементов томного, увядающего эллинизма и многочисленных ближневосточных влияний — она представляла собой нечто большее. Она была единством per se, а не просто цветистой мозаикой, сложенной из ловко подобранных фрагментов иных культур. Сам термин "Восточная Римская империя" по сути своей ошибочен; ибо когда в 330 году Константин Великий перенес римскую столицу в Византий, он основал духовную империю, совершенно уникальную с точки зрения стиля и способа решения самых разных задач, будь то архитектура, право или литература. Как же случилось, что Запад, со своей романтически-страстной привязанностью ко всему греческому и грекороманскому, остался к этому настолько слеп и глух? Трудно сказать. Более одиннадцати столетий, с самого дня основания и вплоть до крушения в 1453 году, Греция была частью гигантского спрута, раскинувшего щупальца по многим землям Азии, Европы и Африки; и в то время как Европа проходила через Темные века, последовавшие за падением Римской империи, в Константинополе расцвела невиданная доселе экзотическая культура, которая озарила мир науки и политики новым стилем мышления, новым виденьем. Ее духовный уклад, истинное порождение Средиземноморья, прежде всего проявился в религии и в художественном творчестве.

Я был готов увидеть нечто прекрасное и уже знал, что руины монастыря в Беллапаис — один из красивейших памятников готической эпохи во всем Леванте, но я никак не ожидал увидеть такую поразительно законченную картину: маленькая деревушка охватывала притулившийся к прохладному боку горы монастырь со всех сторон, осторожно его баюкая. Перед последним подъемом дорога шла зигзагами, прорезая ландшафт с густой примесью апельсиновых и лимонных садов, наполненный шумом бегущей воды. Дорога была сплошь усыпана миндалевым и персиковым цветом: роскошь неправдоподобная, как декорация в японской пьесе. Последние сто с небольшим ярдов дорога шла по окраине деревни, мимо спускающихся по склону серых, построенных на старый манер домов со сводчатыми дверными проемами и резными дверями на старомодных петлях. Потом, под Деревом Безделья, резкий поворот на сто пятьдесят градусов — и дорога уперлась в центральную площадь. Гнулись под оплеухами ветра молодые кипарисы; обширные клумбы меж абрикосовых деревьев были полным-полны великолепных роз. Но шел дождь, и в Беллапаис царило запустение.

Киренский хребет принадлежит иному миру — миру пейзажной гравюры шестнадцатого века. Он тянется на сотню миль, но самая высокая его вершина едва переваливает за три тысячи футов над уровнем моря. Он точно повторяет изгибы береговой линии, и его роскошные предгорья изобилуют быстрыми ручьями и утопающими в зелени деревушками. Это кряж готический par excellent, поскольку он буквально усеян замками, которые крестоносцы выстроили на головокружительной высоте, чтобы контролировать дороги, идущие через горные перевалы. Сами их названия напоминают о готической Европе: Буффавенто, Хиларион, Беллапаис. Апельсины и кипарисы, тутовые и рожковые деревья— эти старожилы здешних мест заставляют конфузиться пришельцев из арабского мира, светло-зеленые растрепанные кроны пальм и большие шероховатые блюда банановых листьев…